Содержание

«Мировая политика». Холодная война: уроки дипломатии

Каковы последствия холодной войны в современном мире? Какие уроки должны извлечь политики из международных отношений этого периода?

Гость программы «Мировая политика» — Михаил Матвеевич Наринский, заведующий кафедрой международных отношений и внешней политики России Московского государственного института международных отношений (МГИМО).

Ведущий — Игорь Панарин.

Панарин: Здравствуйте, уважаемые радиослушатели! У меня в гостях заведующий кафедрой международных отношений и внешней политики России МГИМО, человек, длительное время изучающий историю мировой политики и мировой дипломатии, — Михаил Матвеевич Наринский. Здравствуйте, Михаил Матвеевич!

Наринский: Здравствуйте, дорогие радиослушатели!

Панарин: Закончился 2010 год. Он был непростым. Но в этом году отмечался очень важный юбилей — 65 лет Великой Победы над фашизмом.

Шестьдесят пять лет Нюрнбергскому процессу. Но, к сожалению, после победы над фашизмом дороги союзников разошлись, и началась другая война. Хорошо, что не горячая. Тем не менее, термин «холодная война» вошел 65 лет назад в практику международных отношений. Почему она началась? Кто был инициатором, с вашей точки зрения?

Наринский: Очень хороший вопрос. Я думаю, что причины холодной войны находились в разных плоскостях и измерениях. С одной стороны, была разница между социально-политический строем в сталинском Советском Союзе и в западных государствах, союзниках СССР по Второй мировой войне. Второй момент заключался в том, что исчез общий враг. Исчезли те скрепы, которые объединяли, скрепляли антигитлеровскую коалицию. Пока был общий враг, общий интерес, общие задачи.

Панарин: Общий враг исчез в сентябре 1945 года?

Наринский: Да. Соответственно, эти скрепы исчезли. И плюс, что я думаю, важно то, что пошла конкуренция. Затем пошло противостояние в связи с выделением сферы влияния для Советского Союза.

Сталинское руководство претендовало на то, чтобы закрепить результаты победы в войне.

Панарин: В этом действительно был смысл?

Наринский: Да. Но при этом Сталин довольно жестко действовал в Восточной Европе. Я бы не сказал даже, что был раздел на сферы влияния, потому что фактически было выделение советской сферы влияния. Мы согласны, что вы устанавливаете свое преобладание, доминирование, господство в Польше, по поводу которой шли большие споры, Чехословакии, Венгрии, Болгарии, Румынии.

Панарин: Вообще, польский вопрос был очень болезненным на Потсдамской и ряде других конференций.

Наринский: Пожалуй, к Потсдаму он был уже решен. А в Ялте действительно был очень болезненный вопрос. И после Ялты шли ожесточенные споры по поводу польского правительства: каким оно будет, каким будет его состав? В Потсдаме добавились споры по поводу состава правительств Румынии и Болгарии: какими будут они? Эти споры, конечно, не улучшали отношения между бывшими союзниками по антигитлеровской коалиции, а способствовали росту напряжения.

Панарин: Михаил Матвеевич, почему дух Потсдама (лето 1945 года) выветрился буквально уже через год? И можно ли сказать, что Фултон (небольшой городок) и термин «холодная война» — это, в общем, одно и то же?

Наринский: Я бы сказал, что Фултон — действительно небольшой городок, в котором бывший британский премьер Уинстон Черчилль, который уже не занимал никакого официального поста, выступил в марте 1946 года с известной Фултонской речью, — впоследствии стал как бы символом начала холодной войны.

Конечно, это был достаточно сложный процесс, немножко растянутый во времени, поскольку еще договаривались о заключении мирных договоров с бывшими союзниками нацистской Германии — Италией, Финляндией, Болгарией, Венгрией. Все это, в общем, удалось сделать. Плюс удалось осуществить Нюрнбергский процесс, упомянутый вами. То есть, был процесс перехода от союзнических отношений периода Второй мировой войны к холодной войне.

Панарин: Сколько примерно времени, по-вашему, длился этот процесс?

Наринский: Я думаю, что примерно год. Еще в декабре 1945 года были достигнуты очень важные компромиссные решения на Московской конференции министров иностранных дел трех держав — СССР, США и Великобритании. Были достигнуты соглашения по поводу состава правительств Румынии и Болгарии.

Панарин: Компромиссные?

Наринский: Да, выгодные Советскому Союзу.

Панарин: Тем не менее, наши западные союзники признали.

Наринский: Да. Компромисс заключался в том, что западные державы признали преобладание Советского Союза в Румынии и Болгарии. А Советский Союз пошел на уступки относительно оккупационной администрации в Японии.

Панарин: Наше участие Японии было минимальным?

Наринский: Был Союзный контрольный совет для Японии. Была Союзническая комиссия. Но они ограничивались консультативными функциями.

Панарин: Конституцию Японии, как мы знаем, писали вообще американцы?

Наринский: Основной силой в Японии стали, конечно, американские оккупационные власти во главе с генералом Макартуром.

Панарин: Фактически они неформальные авторы японской конституции?

Наринский: Фактически, конечно, они преобладали в Японии. Я думаю, что этот год действительно был годом перехода, годом первых, намечавшихся кризисов холодной войны. Одним из первых кризисов был иранский.

Панарин: 1953 года?

Наринский: Нет. Тысяча девятьсот сорок шестого года, когда Советский Союз отказывался вывести свои войска из Ирана.

Панарин: Давайте напомним нашим радиослушателям, что на территории Ирана с 1941 года длительное время находились советские войска.

Наринский: С августа 1941 года.

Панарин: На самом деле мало кто помнит, что в августе 1941 года, несмотря на наше тяжелое поражение на западном направлении, на юге мы действовали достаточно активно.

Наринский: По договоренности с Великобританией и с согласия иранского руководства были введены британские и советские войска. Советские войска заняли северную часть Ирана. Примерно, если провести линию на широте Тегерана, то часть до Тегерана и севернее него заняли советские войска, а центральную и южную часть Ирана заняли британские войска.

Было важно пресечь действия нацистской агентуры в Иране. Не случайно Иран стал одним из путей переброски, во-первых, помощи по ленд-лизу. Во-вторых, Тегеранская конференция 1943 года поэтому и могла состояться: в Тегеране были союзные войска. Кризис был связан с тем, что Советский Союз претендовал на эксклюзивные права на нефтяные концессии в Северном Иране.

Панарин: Может быть, справедливо?

Наринский: Может быть. Но это не было подкреплено мощными политическими усилиями, эффективными для Ирана. Плюс поддерживало автономистское движение иранских азербайджанцев, потому что на севере Ирана в значительной части азербайджанского населения…

Панарин: Были разговоры о создании советской республики на территории Ирана?

Наринский: Автономного демократического иранского Азербайджана. Даже было создано правительство, конечно, под прикрытием советских войск. В мае 1946 года под давлением Ирана и западных держав Советский Союз вывел свои войска из Ирана. Это был компромисс. Летом 1946 года период компромиссов завершился.

Панарин: Итак, мы определили, когда началась холодная война — летом 1946 года. Теперь спорный вопрос: когда она завершилась? Я напомню радиослушателям, есть точка зрения, что в 1991 году. А президент Обама в апреле при подписании договора о СНВ вдруг сказал, что наконец-то завершалась холодная война.

Наринский: Я выскажу свою точку зрения. У каждого исследователя холодной войны своя точка зрения.

Панарин: Общепринятой не сформировано?

Наринский: Общепринятой точки зрения, по-моему, пока не существует. Мое мнение, что она завершалась в 1989–1990 годах с изменением политики советского руководства, которое взяло курс на завершение холодной войны. Тогда Советский Союз пошел на уступки Западу и осуществил очень важные шаги: улучшение советско-американских отношений, согласие на объединение Германии, на вхождение объединенной Германии в НАТО.

Панарин: И фактически ликвидация Варшавского договора?

Наринский: Распад Организации Варшавского договора летом 1991 года, ликвидация Совета экономической взаимопомощи (СЭВ).

Я думаю (это мое личное мнение), что холодная война завершилась до распада Советского Союза, до декабря 1991 года.

Панарин: Как вы сказали, о дате завершения холодной войны нет единой точки зрения. Есть разные точки зрения на ее итоги. Есть точка зрения, что Советский Союз полностью проиграл холодную войну. Есть точка зрения, что проиграли и те, и те. Есть даже такая интересная точка зрения, что мы выиграли в этой холодной войне. Какова ваша?

Наринский: Я готов согласиться с бывшим американским послом в Советском Союзе Мэтлаком, опубликовавшим книгу о том, как Горбачев и Рейган завершили холодную войну, и все выиграли. Я категорически не согласен с той точкой зрения, что США и Запад одержали победу в холодной войне. Советский Союз просто хотел выскочить из холодной войны, изменить правила игры. Скажем, играли в городки, потом советское руководство сказало: «Нет. Мы с вами будем играть в шахматы. Мы больше в городки не играем».

Панарин: На этом холодная война для Советского Союза закончилась. Оценивая этот период, который она длилась, около пятидесяти лет даже в вашей транскрипции, что она принесла миру? Одни минусы? Или были какие-то плюсы в этом противостоянии?

Наринский: Хороший вопрос. Холодная война действительно была очень сложным процессом. Конечно, были минусы, потому что было противостояние, были кризисы, некоторые — очень опасные.

Панарин: Самый яркий — Карибский кризис 1962 года, когда, можно сказать, мы были на грани.

Наринский: Именно. И это было опасно. Два берлинских кризиса. Действительно все эти минусы были. Но, мне кажется, были и плюсы. Они заключались в том, что, во-первых, обе стороны чувствовали грань, которую нельзя переходить. И, что бы ни писали западные авторы о Сталине, но все они признают, что он не хотел большой войны.

Панарин: В своей книге Киссинджер называет его «мастером холодного расчета» в этом смысле.

Наринский: Даже Кеннан в своей знаменитой телеграмме 1946 года писал, что с советским руководством — в отличие от Гитлера — можно договариваться. Это умение договариваться, умение советского руководство во главе со Сталиным отступать, когда был жесткий отпор, когда подходили к очень опасной черте, — это все, мне кажется, можно отнести к плюсам.

Еще, наверное, надо добавить к позитивным сторонам холодной войны то, что (как это сейчас ни покажется странным) был хорошо проработан механизм переговоров об ограничении стратегических вооружений, об ограничении вооружений вообще. Действительно были умелые переговорщики с обеих сторон.

Панарин: Вы могли бы их назвать? Хотя бы наших?

Наринский: Юлий Квицинский и Ястреб Пол Ницце, которые вели переговоры об ограничении ядерных вооружений в Европе тогда в связи с проблемой ракет средней дальности.

Панарин: Хотя острота была большой.

Наринский: Да. И они действительно пытались найти компромисс, они искренне хотели этого компромисса. Была знаменитая прогулка в лесу, где они пытались нащупать базу для этого компромисса. Другое дело — руководство ни с одной, ни с другой стороны на это не пошло.

Панарин: Тем не менее, сами переговорщики были адекватными?

Наринский: Да. Это были люди опытные, профессиональные, что очень важно. Конечно, то, что сейчас в какой-то степени утрачен потенциал профессионализма переговоров в этой специфической сфере об ограничении вооружения, может вызывать только сожаление. Это грустно. Конечно, сейчас другое время, другие отношения, другая эпоха. Но, тем не менее, остается проблема переговоров об ограничении стратегических и обычных вооружений в Европе.

Панарин: И блокирование нового витка, каких-то совершенно убийственных технологий.

Наринский: Это можно отнести, я думаю, к тем положительным наработкам, которые были сделаны во время холодной войны.

Панарин: Оценивая период, который длился десятилетия и завершился, с вашей точки зрения, примерно в 1990–1991 году. Многие называют более поздние даты. Вы как историк, человек, который готовит будущих российских дипломатов (ведь цель МГИМО — подготовка кадров для наших загранпредставительств, для МИД), скажите, какие уроки мы должны извлечь из холодной войны? Что нам учитывать уже при современных реалиях?

Наринский: Интересный вопрос. Холодная война, как мы с вами уже договорились, была явлением многоплановым. Поэтому, я думаю, наверное, один из основных уроков холодной войны — это то, что необходимо вовремя увидеть и осознать реальности, которые существуют и формируются в мире.

Панарин: Кто должен их увидеть и осознать?

Наринский: Думаю, в первую очередь руководители ведущих держав современного мира. Плюс сейчас начинают все большую роль играть международные организации — различные клубы, такие как «восьмерка», «двадцатка», можно сказать, организации по интересами. Увидеть такие явления, которые появляются в международной жизни, осознать их и выработать правильную реакцию на них. Я думаю, что это очень важно. Во время холодной войны обе стороны совершали ошибки.

Панарин: Каждый был не в белом.

Наринский: Не было белых и пушистых. США влипли в войну во Вьетнаме.

Панарин: Грязную войну, я бы сказал.

Наринский: С колоссальными потерями.

Панарин: Моральными и военными.

Наринский: Особенно с точки зрения американцев. Это один вывод. Второй — думаю, желательно преодолевать те комплексы, которые исторически сложились и которые не всегда себя оправдывают. Скажем, если говорить о Соединенных Штатах, то это комплекс превосходства американцев. Они считают, что США — это Божий град на холме, а американцы — избранная нация. Конечно, этот комплекс сыграл злую шутку с американцами и во время холодной войны, в частности Вьетнам, который мы вспомнили. Есть и другие примеры. И мне кажется, что, к сожалению, Соединенные Штаты этот комплекс преодолели не до конца.

Панарин: И вывели себя из этого состояния спустя годы, но не учли эти уроки?

Наринский: Не до конца. Ведь вьетнамский синдром очень долго был в политике Соединенных Штатов — наверное, до 2001 года.

Панарин: Такой вопрос. Вы уже много лет преподаете в МГИМО, заведуете кафедрой, видите молодежь, которая меняется на протяжении последних двух десятилетий, с которыми связана ваша преподавательская работа. Как молодежь, студенты МГИМО воспринимают холодную войну? Что они отвечают на зачетах, экзаменах? Что они чувствуют эмоционально? Или это просто холодные знания по проблеме?

Наринский: Во-первых, конечно, студенты — разные, как вы сами прекрасно знаете, поскольку вы тоже имеете дело с ними.

Панарин: Да, студенты разные.

Наринский: Общий настрой студентов МГИМО — без громких слов патриотический. Конечно, они больше ориентированы на позицию Советского Союза во время холодной войны, на то, что во многих случаях Советский Союз был более прав, чем западные партнеры и противники по холодной войне.

Меня немножко настораживает другое-то, что холодная война привнесла в международные отношения преувеличенное внимание к фактору силы. Потому что во время холодной войны очень многое решалось соотношением ракетно-ядерных вооружений, стратегических вооружений. Этот фактор силы во время холодной войны играл очень важную роль. Это относится не только к советскому руководству, но и к американскому. Американцы же первыми сделали атомную бомбу и применили ее в августе 1945 года.

Это преувеличенное внимание к фактору жесткой силы в современных условиях, мне кажется, может сыграть с нами всеми и с нашими студентами, будущими дипломатами, злую шутку. Потому что в современном мире мягкая сила играет большую роль.

Панарин: Мы завершаем наш диалог. Я напоминаю, что у нас в гостях был Михаил Матвеевич Наринский, заведующий кафедрой международных отношений и внешней политики России МГИМО. Мы подвели итоги анализа холодной войны. Главный урок, что жесткая сила должна быть заменена мягкой, что негативные моменты холодной войны должны быть преодолены, а немногочисленные плюсы должны быть использованы в современных международных отношениях. До свидания, уважаемые радиослушатели!

Аудиоверсия программы

Точка зрения авторов, комментарии которых публикуются в рубрике
«Говорят эксперты МГИМО», может не совпадать с мнением редакции портала.

РСМД :: О третьей холодной войне

В последние полгода большинство комментаторов наконец признали очевидное — развертывается новая холодная война, перестали стыдливо предупреждать о том, что отношения России и США «самые худшие со времен окончания холодной войны».

На деле они больше всего напоминают 1950-е гг. Естественно, со всеми поправками на новую мировую ситуацию. Полагаю, что из этого обострения можно выйти победителем при правильном выборе внутренней политики и внешнеполитической ориентации и, главное, не ввязавшись в большую войну предотвратив ее и, тем более, ее перерастание на уровень мирового термоядерного и киберпространственного Армагеддона.

Пока в этой холодной войне (или ее новом туре) мы находимся на выигрывающей стороне. Но можем и вновь проиграть. В истории Россия не раз «вырывала поражение из рук победы».

В последние полгода большинство комментаторов наконец признали очевидное — развертывается новая холодная война, перестали стыдливо предупреждать о том, что отношения России и США «самые худшие со времен окончания холодной войны».

На деле они больше всего напоминают 1950-е гг. Естественно, со всеми поправками на новую мировую ситуацию. Полагаю, что из этого обострения можно выйти победителем при правильном выборе внутренней политики и внешнеполитической ориентации и, главное, не ввязавшись в большую войну предотвратив ее и, тем более, ее перерастание на уровень мирового термоядерного и киберпространственного Армагеддона.

Пока в этой холодной войне (или ее новом туре) мы находимся на выигрывающей стороне. Но можем и вновь проиграть. В истории Россия не раз «вырывала поражение из рук победы».

Первые два тура

Об истории и теории «холодной войны» написаны миллионы страниц. Попытаюсь дать еще одну трактовку с высоты моего нынешнего опыта и понимания. Холодная война — один из типов международного соперничества за ресурсы — территорию, население, собственно экономические ресурсы, которое сопровождало всю историю человечества. Пока не будет отменена суть человека — морально или физически — это соперничество продолжится. Всегда эта борьба, имевшая в первую очередь геополитические и геоэкономические основы, содержала сильный идеологический элемент, нередко выходивший на первый план. Вспомним, например, крестовые походы.

Начало того, что мы сейчас называем «холодной войной», естественно необходимо датировать не 1945-1948 гг., а Октябрьской революцией. Тогда геоэкономический и геополитический элементы в этой борьбе были мощнее, чем раньше сращены с идеологией — коммунистической в ее прежнем варианте прямого отрицания частной собственности, что потенциально вырывало вслед за Советской Россией — СССР частные экономические активы — землю, фабрики, финансы из рук ее владельцев и угрожало правящим кругам всего тогдашнего мира.

Коммунистическая идеология с ее упором на справедливость и равенство людей, в том числе полов, и свободу народов имела огромную притягательную силу. Коммунистическую Россию пытались сокрушить в годы гражданской войны, не признавали, пытались удушить. Только начавшийся Великий кризис немного изменил ситуацию. В СССР начали поставлять технологии, поехали специалисты. Но попытки удушить продолжались. Немецкий монополистический капитал, как было принято его называть, поддержал Гитлера против коммунистов. Затем правящие круги Запада настойчиво пытались толкать его против СССР. Разумеется, в борьбе против СССР был и искренний идейный элемент. Коммунисты отрицали не только частную собственность, но и некоторые базовые человеческие ценности — веру, первоначально семью, историю, традиционное право.

В первой холодной войне (или ее первом туре) идеологический компонент стоял, пожалуй, на первом месте, геоэкономический на втором, геополитический на третьем. Естественно, они переплетаются. И их можно разделять только для анализа.

Та холодная война окончилась Второй мировой. Хотя и не была ее основной причиной. Ее предсказуемо развязала, первоначально против Запада, униженная и обобранная нацистская Германия со своей тогдашней чудовищной идеологией. Война шла за ресурсы, хотя и прикрывалась идейными лозунгами, борьбой с коммунизмом, против прогнивших демократий и т.д. Итак, первая холодная была в первую очередь идеологической, во вторую геоэкономической, в третью — геополитической.

Вторая, более привычная нам, холодная война также, разумеется, шла за контроль над ресурсами. Со стороны СССР — в меньшей степени. У нас речь шла в первую очередь об обеспечении безопасности, но были и остатки коммунистического интернационализма, теперь больше не в форме поддержки мировой социалистической революции, а национально-освободительного движения. СССР вел холодную войну больше по геостратегическим и в меньшей степени — по идеологическим мотивам. Запад обосновывал это соперничество необходимостью борьбы с «безбожным коммунизмом», за демократию, но его главными движущими мотивами были геоэкономическими и геополитическими — сохранение начавшей съеживаться зоны доминирования и контроля над ресурсами.

Постепенно с развертыванием гонки вооружений, геостратегические мотивы — стремление избежать ядерного Армагеддона стали выходить на первый план у обеих сторон. Геоэкономический был силен у Запада, у СССР практически отсутствовал. Альтруизм коммунистической идеологии не позволял извлекать экономическую выгоду. Если Запад боролся и за экономические интересы, СССР просто тратил. Что и поспособствовало его поражению. Геополитически СССР еще продолжал наступать (создание зоны контроля в Восточной Европе, поддержка национально-освободительных движений, стран социалистической ориентации в «третьем мире»).

Апогеем холодной войны были конец сороковых и пятидесятые годы. Тогда уровень враждебной, де-факто военной пропаганды, охота на ведьм сильно напоминали сегодняшние дни.

Эта острая схватка почти наверняка привела бы к третьей мировой войне, если бы Всевышний, сжалившись над человечеством, не вручил бы ему руками Сахарова, Курчатова, Оппенгеймера, Ферми и их коллег ядерное оружие, сделав войну теоретически немыслимой, ведущей к самоуничтожению всех.

Тот, второй тур холодной войны, СССР, как известно, проиграл. Главных причин было несколько. В 1960-е гг. коммунистическое руководство не сумело отказаться от по нарастающей показывавшей себя неработоспособной социалистической (нетоварной) системы хозяйствования. (Реформы Косыгина были отвергнуты). В 1960-е гг. одержимые заботой о безопасности, остатками коммунистической идеологии, которая начала вянуть, мы пропустили свой момент Дэн Сяопина. Во многом благодаря этому начала быстро подрывать свои позиции в обществе, как не отвечающая базовым инстинктам и потребностям человека, коммунистическая идеология. А на нее была нанизана советская государственность. К тому же СССР сверх всяких разумных потребностей перевкладывался в оборону.

Ситуация усугубилась в результате ссоры с КНР, которая уже к концу 1960-х гг. привела к необходимости готовиться воевать на два фронта, еще более усугубившую военизацию экономики.

Все больше стоило субсидирование основанной на идеологии экспансии в «третьем мире» и поддержание на плаву «соцлагеря». Союзники в нем были дорогими, но зато в большинстве крайне ненадежными. Благородность идеологии коммунистического интернационализма привела к тому, что Россия (в ее нынешних границах) вынуждена была перекачивать все больше ресурсов в республики СССР. (По массе, насколько известно больше всего получала Украина, в расчете на душу населения — Грузия).

Никто никогда не смог и возможно уже никогда не сможет посчитать во сколько точно обходилась СССР (России) гигантская военная машина, субсидирование советских республик, стран соцлагеря и государства соцориентрации в «третьем мире». На вскидку — процентов тридцать пять — сорок ВНП, раз в 6 -7 больше чем сейчас обходятся оборона и внешняя политика.

Добило СССР дорогостоящее, принесшее тысячи похоронок в советские дома вторжение в Афганистан. Я, когда занимался исследованием его мотивов пришел к выводу, что экономических мотивов не было. Была одержимость безопасностью, ощущение окруженности и угроз со всех сторон. И это на пике военного могущества СССР. Идеологические факторы играли третьестепенную «оберточную» роль.

В результате развала СССР и соцлагеря, перехода Китая на рыночные рельсы Запад получил гигантские новые ресурсы — рынки, сотни миллионов дешевых работников, восстановил свое доминирование в мировой политической, экономической и культурной системе, позволявшее около четырех-пяти веков перекачивать мировой ВНП в свою пользу прямым колониальным грабежом, потом более утонченными способами.

Доминирование основывалось на фундаменте военного превосходства, которое Европа-Запад в силу ряда причин начала получать полтысячелетия тому назад. Эта система дала трещину, когда из нее выпала Россия-СССР, но по-настоящему начала трещать с 1950-х — 1960-х гг., когда СССР, затем Китай, обрели ядерное оружие и лишили это доминирование его основного — военно-силового фундамента. Запад начал проигрывать во Вьетнаме, затем было нефтяное эмбарго 1970-х гг. осмелевших арабов.

В 1990-х доминирование, как казалось, восстановилось. Россия из-за внутренней слабости потеряла способность к эффективному сдерживанию.

Померещилось, что победа была идеологической, победили в первую очередь либеральные ценности в их тогдашней относительно скромной трактовке (права человека, верховенство права, демократия). Но эти ценности у нас и в соцлагере казались особо привлекательными, в первую очередь, из-за гораздо более комфортного уровня и качества жизни на Западе по сравнению с бытовой скудностью реального социализма.

Силовое крыло американской элиты утверждало, что СССР проиграл из-за угрозы нового тура гонки вооружений. Знаю, что это не так. Ко времени «фейковой» угрозы звездных войн СССР уже де-факто проиграл из-за износа лежавшей в его основе коммунистической идеи, не эффективной экономики, помноженной на имперское перенапряжение. Если бы последнего не было, продержались бы дольше и конец был бы, возможно, не столь болезненным.

В панике нараставшего от поражения (мы) и в эйфории от недавней окончательной победы (Запад) после нескольких десятилетий отступления обе стороны стали совершать стратегические ошибки.

СССР, потом Россия, интеллектуально обделенные десятилетиями коммунистического единомыслия, пошли на самоубийственную политическую либерализацию перед и параллельно с введением рыночных реформ, которые могут быть эффективными только при авторитарном правлении. Каким оно и было практически повсеместно при модернизации и активном развитии капитализма. Относительное исключение — США. При всем их внешнем сходстве с Европой — они самобытная цивилизация, рожденная как республика, которой к тому же серьезно никто не угрожал. Хотя и там становление и развитие капитализма сопровождалось вполне авторитарной политикой — практически геноцидом индейцев, репрессиями против профсоюзов и рабочего движения в первой трети XX века.

Запад советскую гласность, политическую перестройку, демократизацию, естественно, поддерживал. Она не только приносила моральное удовлетворение, но и вела к падению управляемости государства-соперника. Но ошибки совершили мы сами.

Еще одной ошибкой, происходившей из той же многодесятилетней интеллектуальной зашоренности была широко распространенная вера в то, что «Запад нам поможет». Понятно, что не помог.

Итак, вторая холодная война была в первую очередь геостратегической, затем геополитической, геоэкономической со стороны Запада.

Идеологический фактор был четвертым, часто прикрывал и оправдывал первые три. Его роль была выше в 1940-1950-е гг., с 1960-х он ощутимо стал уходить на второй план, все больше становясь инструментом (права человека) нежели движущей силой.

В результате завершения второго тура холодной войны Россию теснили, вели против нее несправедливую, но не открыто враждебную политику. Она считалась безнадежно ослабевшей, сохранялись расчеты на ее интеграцию на западных условиях. И на получение контроля над ее важнейшими -нефтегазовыми ресурсами. Последние рассыпались после «дела Юкоса». Некоторые обозреватели утверждают, что холодная война и не заканчивалась. Но думаю, что политику 1990 — середины 2000-х гг. полноценной холодной войной называть все-таки нельзя.

Но дальше, увлеченные эйфорией казавшейся окончательной победой, ошибки стали совершать на Западе.

В Европе, большинство стран (кроме северо-западных) отказались от перезревших экономических реформ, пошли на бездумное расширение ЕС, введение евро без единого политического руководства. В 1990-е гг. были посеяны семена, взошедшие уже в следующем десятилетии и приведшие Союз к его нынешнему системному кризису.

Следующие ошибки имели еще более тяжелые последствия для Запада. Его политики, увлекшись временной победой, поверили в заведомую чушь, в то, что глубочайшая китайская цивилизация, начав капиталистические реформы, переродится, пойдет по пути демократизации, а значит ослабления государства, и затем перейдет в фарватер западной политики.

Американцы начали понимать свою ошибку только к концу 2000-х гг., когда они уже помогли КНР набрать экономическую мощь и инерцию развития.

В 1990-е гг. Запад допустил еще одну почти сравнимую по историческому значению стратегическую ошибку. На это раз в отношении России. Большая часть российской руководящей элиты и населения стремилась интегрироваться с Западом. (Об обоснованности этих надежд и о цене, которую пришлось за них заплатить — отдельный разговор). Но военно-политическое партнерство было вполне возможным. Но опять же в эйфории и забвении истории это стремление было отвергнуто. Началось расширение НАТО, затем агрессия против Югославии, Ирака, выход из Договора по ПРО, поставившее крест на этих надеждах.

Западничество в элитах стало быстро маргинализироваться, а Москва, маневрируя, взяла, как всегда и было в истории, курс на военное и великодержавное возрождение. Но уже как страна неЗапада. Затем начался поворот на Восток, еще больше менявший баланс в отношениях Европы и внутри российской элиты. Россия начала выходить на новые политические, экономические, а затем и культурные рынки.

Нынешняя война

Став с середины 2000-х гг. осознавать, что вместо исторического выигрыша начинается геостратегический, а затем и геоэкономический проигрыш, Запад развязал арьергардные бои. Со второй половины 2000-х гг. началось все более жесткое давление на Россию, потом менее решительное — ограничивала глубокая экономическая взаимозависимость — но нараставшее давление и на КНР.

Была сделана еще одна стратегическая ошибка исторического масштаба. Россию и КНР и так сближавшихся в силу объективных и нормальных интересов толкнули к де-факто стратегическому союзу, а Москву не просто к незападной, а антизападной политической и все больше геополитической и экономической ориентации на Восток.

Давление на Китай, заставило его с середины 2010-х гг. забросить надежды на положительное соразвитие с США начать переход к политике все более жесткого противодействия.

Идеи последних крупных американских мыслителей и стратегов Г. Киссинджера и 3. Бжезинского о целесообразности создания тихоокеанского сообщества на основе кондоминиума США — КНР были отброшены. Столкнувшись с нараставшим давлением с Востока (со стороны США), Китай пошел на Запад (Пояс и путь) в экономико-политической сфере, углубление партнерства с Россией в стратегической области, затем стал все больше ориентироваться на внутренний рынок. (Нынешняя политика «двойной циркуляции»). Переориентация Китая вкупе с поворотом России на Восток, Турции от Запада заложили основу для политико-экономического подъема Евразии.

Третий тур холодной войны начался со второй половины 2000-х гг. (тогда, чтобы не обижать коллег, не признававших этот термин, и в глубине души надеясь ошибиться, называл ее «новой эпохой противостояния»).

С середины 2000-х Россия начала пока довольно недорогое и весьма эффективное военно-политическое усиление, к концу следующего десятилетия видимо окончательно выбившее военный фундамент из-под многовекового доминирования Запада-Европы в экономике, политике, культуре. Эта утрата — глубинная коренная причина нового тура «холодной войны». От экспансии Запад снова, как и с 1940-х до 1987-х гг. вынужден перейти к сокращению сферы доминирования и контроля, своей внешней ресурсной базы.

Целью СССР — России не был подрыв фундамента господства Запада. Ею было обеспечение собственной безопасности, суверенитета, прекращение начавшейся с 1990-х гг. западной экспансии на жизненно важные для страны регионы. Этот подрыв, равно как обеспечение благодаря нему гораздо большей свободы для большинства стран, был попутным эффектом.

Россию сатанизируют, обвиняют во всех грехах. Подавляющая часть этих обвинений (не все, мы не ангелы) — злая чепуха. Но в чем-то обвиняющие правы — мы действительно подорвали фундамент того мирового порядка, в котором западники главенствовали и получали от этого жирные дивиденды.

Сначала мы сделали это в 1950-1960 годы добившись ситуации эффективного сдерживания (тогда это называлось паритетом). А теперь снова восстановив его. И опять, как и в те десятилетия, Запад ведет арьергардные бои. Тогда ему удалось добиться временного успеха. В основном по своим причинам развалился СССР.

Нынешний тур «холодной войны» как и прежние волны острого соперничества государств, идет за (или вернее против) перераспределение ресурсов экономических, человеческих, природных со стороны утрачивающего их старого Запада. Против их более справедливого распределения.

До относительно недавнего времени идеологический элемент в этом туре холодной войны был слабее, чем в первых двух. Россию, Китай, других «новых» по старым стереотипам обвиняли (и продолжают обвинять) в авторитаризме, китайцев даже в коммунистическом тоталитаризме, в подрыве демократии. Хотя западные демократии, вернее этот тип управления олигархиями, весьма пока еще мягкий и комфортный для большинства -сыпется сам по себе. Проигрыш идет из-за энтропии, упокоения после успеха, неизбежной в условиях демократии деградации правящих кругов. (Выбирают не лучших, а удобных, равных себе). Так уходили демократии в прошлые века, столкнувшись с внешними вызовами и/или неспособностью правящих кругов обеспечить эффективное управление. Много раз писал об этом. Сейчас лишь напомню пары: греческие республики — тирании, римская — империя, североитальянские республики — монархии, французская — империя, новгородская и венецианская просто пали. Февральская у нас -коммунистическая диктатура, веймерская — Гитлер, капитуляция перед ним почти всех демократий в Европе.

Не вечны видимо и современные западные демократии. Они умирают, чтобы когда-то, как и всегда возродиться. По-другому и, возможно, в других регионах. Но процесс умирания крайне болезнен.

Сказанное, разумеется, не означает что любой авторитаризм или тем более тоталитаризм эффективнее демократии. Историй провала авторитарных политических систем более чем достаточно. И России еще придется доказать, что ее нынешний политический режим действительно является авторитарной модернизацией.

Для обоснования все более жестких контратак на Западе была выдвинута теория противостояния авторитарного и демократического капитализмов. Это идейный компонент существует и до сих пор. Хотя повторим сказанное в прошлых статьях. На начальных и острых периодах своего развития капитализм практически всегда развивался при авторитарном правлении. Более того, с его упором на неравенство, он противоречит демократии, формально подразумевающей равенство. В последние годы этот идейный компонент стали вяло дополнять необходимостью защищать традиционные либеральные ценности — собственно демократию, права индивидуального человека, верховенство закона, политический плюрализм. Но комплексный кризис внутри Запада делают эти аргументы все менее убедительными и в нем самом, и тем более, в остальном мире.

Выборы все чаще превращаются в фарс, вместо идейного плюрализма насаждается единомыслие вполне позднесоветского уровня. Ради прав части индивидов-меньшинств задвигаются права и интересы большинства, недовольного своим ухудшающимся положением. Началась и эрозия, и политизация судебной власти. А ее относительная независимость была наряду с военным превосходство среди главных причин успеха западного капитализма в прошлые века.

Весьма вероятно, что искусственно насаждавшееся противостояние демократии — авторитаризм и, тем более коммунизм может быть усугублен гораздо более мощным идейным компонентом.

В силу ряда объективных культурных причин и частично сознательной политики теряющих позиции транснациональных (либеральных) правящих кругов США, многих европейских стран в них нарастает эрозия базовых человеческих ценностей. Не у всех, у меньшинства, но пока лидирующего.

Отсюда все эти ЛГБТизмы, мультисексуальности, ультрафеменизмы, отрицание истории и корней, веры, поддержка черного расизма, включающего антихристианство и антисемитизм. Сюда же демократия как религия, а не просто способ управления. Список можно продолжать.

Стагнирует после бурного роста 2000-х гг. экономический рост, относительно сужая базу международного влияния, но главное — в долгосрочном плане угрожая внутренней стабильности, потерей поддержки власти активным населением.

Усталое раздражение вызывает уже более чем десятилетия неспособность обеспечить экономический рост.

Коренной слабостью является отсутствие у страны устремленной в будущее идеологии, которая пришла бы на место почившей коммунистической, «возвращения» в Европу 1990-х гг. , «вставания с колен» 2000-х гг., восстановления статуса первоклассной великой державы 2010-х гг. А без таких идеологий или после их потери великие нации не выживают. Отказ правящих кругов от давно назревшей объединяющей большинство и ведущей вперед идеологии, цели национальной жизни, «новой русской идеи», вызывает недоумение. Качественная технократия нужна, но она не может обеспечить победу в почти всеобъемлющей схватке за будущее.

Но дальше начинаются плюсы.

За империю приходилось платить гигантскую цену. Я ее условную оценку называл. Даже если она завышена, цена все равно была чудовищной.

Перед тем поражением нам противостояла только начавшая проигрывать, но все еще весьма мощная цивилизация.

Сейчас она политически и морально сыпется, экономически слабеет (Хотя, естественно, у нее еще велик накопленный экономический и культурно-информационный ресурс, который пущен в ход в «последнем бою» через санкции и информационную войну, сатанизацию конкурентов. ).

Политическая система большинства стран, решивших противостоять нам и Китаю не приспособлены для длительной жесткой конфронтации. Если бы нам противостоял бы Запад, управляемый более авторитарным и эффективными правительствами, ситуация могла бы быть гораздо сложнее.

В противоречии с риторикой о «союзе демократий» авторитарные тенденции будут в нем, как и в остальном мире неизбежно усиливаться. (Ковид активно используется для этого перехода). Но изменения устоявших за последние полвека политических систем будет болезненным и займет десятилетия.

Удручает (и радует, раз уж западные элиты идут на конфронтацию) их интеллектуальное состояние. В конце прошлой «холодной войны» оно было их сильным козырем. Теперь ситуация коренным образом изменилась. И это еще одна причина паники, враждебности, стремление закрыться. Раньше в самозакрытии лидировал Советский Союз, а Запад законно бравировал своей открытостью и привлекал его. Карикатурна и ошеломляюща параллель с СССР — безумный ввод наземных войск НАТО в Афганистан и полностью предсказуемое поражение в нем после почти двадцатилетней войны.

Мы не слишком богаты, но изнуряющего дефицита почти всего больше нет. (А именно он был, повторюсь, важнейшей, в дополнение к затуханию коммунистической идеи, причиной провала).

Восстановлена за малую долю прошлой цены военная машина — первоклассный ресурс в мире нарастающего хаоса и острой конкуренции. (В дихотомии «злато — булат», последний снова идет вверх (возможно временно). Другое дело, что булат сейчас нужен особенный. Но пока новейшим поколением вооружений мы показали, что можем за небольшую цену лидировать там, где нужно).

Перебалансировка экономических связей на Восток, начавшееся уменьшение еще полтора десятилетия тому назад подавляющей экономической зависимости от Запада, расширяет свободу маневра.

Любой патриот России, к какому этносу от бы не принадлежал, не может не скорбеть об утрате присоединенных предками территорий. Но большинство из них сжирало ресурсы собственно России.

Сейчас эти территории поставляю нам дешевые рабочие ресурсы, в том числе и вполне квалифицированные. Товары закупаются по рыночным ценам в частности и поэтому почти все республики бывшего СССР резко обеднели. Многие наши уехали, но мы ввозим многие миллионы работников из сопредельных стран. Они работали у нас и на нас, становятся гражданами. Без них начавшийся еще при СССР и усугубившийся с 1990-х гг. демографический спад был бы гораздо глубже. Проблема Украины, во многом созданной нашим прошлым бездействием остается. Но страна быстро движется к полной несостоятельности.

Помощь развивающимся странам относительно микроскопична.

Россия сохранила и даже развила многие военно-технологические ресурсы, оставшиеся от прежней страны. Но главное — была сохранена Сибирь — ключевой источник развития на будущие годы.

Существенном факторам при расчете соотношения сил являются и сокращение доли Запада в мировом ВНП, растущая самостоятельность не Запада, расширяющая поле геоэкономического и геополитического маневра.

Коренное же изменение в геополитическом положении России произошло из-за превращения Китая из врага в дружественное государство, почти в союзника и его быстрое усиление. Оно — важнейший внешний потенциальный ресурс развития и точно — экономии на военных расходах.

Пока КНР перестраивает свои вооруженные силы, военную стратегию от сухопутного к морской. Нам она пока угрожать не собирается. Мощный Китай потенциально оттягивает на себя все больше военно-политических ресурсов США. Тоже самое делает для Китая Россия. Она для него стратегическая опора в военно-политической сфере и безопасный источник важнейших природных ресурсов для развития.

История придвинула нас друг к другу. И это пока огромный выигрыш. Предстоит не просто углублять сотрудничество, доводить его в ближайшее десятилетие, которое будет видимо решающим в навязанной холодной войне, до состояния неформального союза, но и планировать нашу китайскую политику на последующие десятилетия, когда безальтернативное добрососедство придется возможно дополнять усилением элементов балансирования. Если Китай будет «выигрывать», а шансов у него больше, и начнется имперское головокружение от успеха. В случае, пока не проглядывающемся относительного проигрыша, придется больше балансировать в его пользу. Реванша Запада допускать нельзя. Он показала на что он способен, если ему покажется, что он выигрывает — череда агрессий, «цветных революций», погрузивших в хаос и нищету страны и целые регионы.

Естественно системное планирование китайской и в целом азиатской политики необходимо и на ближайшее десятилетие. Ведь она уже становится de facto, хотя еще и не официально, важнейшим направлением российского взаимодействия внешним миром. Более важным, чем даже отношения с США в прошлые десятилетия.

У России есть еще одно гигантское преимущество — опыт прошлой холодной войны, отсутствие иллюзий и идеологических шор. Пока мы не повторяем ошибок СССР — имперской перевовлеченности, копирования более богатого соперника в военной области, проводим самостоятельную политику. Наконец отказались от дурацкой идеи количественного равенства (паритета) в вооружениях.

Наконец, важнейшим нашим преимуществом является уверенность большинства россиян и российской элиты (хотя, к сожалению, не всей) в том, что «наше дело правое», в своей моральной правоте.

В позднем советском обществе такого ощущения не было. И это было одной из важнейших причин провала СССР. Важно такое ощущение правоты поддержать устремленной вперед стратегией и идеологией, и выходим из подрывающей кураж экономической стагнации.

Сильно подозреваю, что те, кто решил развязать холодную войну против нас, Китая, других «новых», потеряли веру в свою правоту. В редких теперь прямых дебатах с западными коллегами (они их похоже боятся) не раз просто говорил: прекратите врать. И они прекращали. Такими стеснительными были раньше мы, советские.

Сказанное, впрочем, не означает, что соперники быстро сдадутся.

Я не стану перечислять, что с моей точки зрения нужно делать, чтобы эффективно развиваться и укреплять свои позиции в мире. Не раз писал об этом в своих статься последних лет.

Подведу итог своим размышлениям.

У нас весьма высок шанс победить в этой, третьей, развязанной против нас, на этот раз и против Китая, а заодно и других «новых», холодной войне. Но эта борьба потребует большого напряжения национальных сил, выработки наступательной идеологии. Такая идеология должна не просто опираться на жизнетворные традиции, но вести в будущее. Ее контуры мне достаточно очевидны. Я с коллегами их неоднократно описывал. Выдвигаются плодотворные идеи и многими другими думающими россиянами.

Для того чтобы такая идеология была создана и была бы эффективной необходимо сохранение интеллектуальной открытости, плюрализма.

Думаю, это — решаемая, хотя и непростая, задача в ситуации при введении навязанной холодной войны и всеобщей цифровизации, сужения поля политических свобод.

Если такая свобода будет ограничиваться, это не только приведет к потере конкурентного преимущества, но и к неизбежным ошибкам в политике (смотри опыт СССР).

Ну а потом, после «выигрыша» история продолжится, и потребуются новые усилия по усовершенствованию нашей страны, по поиску оптимальных балансов в мире.

Второй тур холодной войны мы проиграли, в том числе взяв на себя неподъемное бремя. Сейчас есть возможность стать (более дружественными Китаю) балансиром в американо-китайском соперничестве и в будущей миросистеме Большой Евразии.

В заключении повторю сказанное многократно: уровень опасности новой мировой войны крайне высок. Мир балансирует на ее грани. Активная политика мира — императив. Если грань будет преодолена, прервется история, не будет ни четвертой холодной войны, ни всего остального.

У меня вызывала отвращение прошлая холодная война, которую я застал, и конечно вызывает нынешняя.

Но хотелось бы, чтобы аналитики будущих поколений имели бы возможность писать подобные статьи, спорить, жить.


Источник: Клуб Военачальников Российской Федерации

Медведев: потепление может привести к росту пригодных для земледелия площадей

Зампред Совбеза РФ Дмитрий Медведев перечислил положительные и отрицательные последствия глобального потепления для России. Оно способствует увеличению площадей, пригодных для земледелия, но приводит к засухам на других территориях. По словам господина Медведева, потепление в России происходит в среднем в 2,5 раза быстрее, чем в мире.

«Среднегодовые температуры растут во всех регионах страны. Понятно, что здесь есть не только вызовы и проблемы, но и, наверное, некоторые положительные моменты. В принципе может вырасти число площадей, пригодных для земледелия в нашей стране, включая более северные территории»,— сказал зампред Совбеза на совещании по вопросу обеспечения устойчивого развития аграрных отраслей экономики (цитата по ТАСС). По его словам, «на север и на восток продвигаются» соя, кукуруза, подсолнечник, которые традиционно не росли на этих территориях.

Отрицательным фактором Дмитрий Медведев назвал «гораздо большую засушливость» на Северном Кавказе, юге Сибири и в Поволжье. «Это происходит из года в год, помимо пожаров засуха оказывает очень существенное влияние на развитие агропромышленного комплекса»,— объяснил он. Зампред Совбеза РФ отметил, что за последние 10 лет в стране значительно увеличилось число опасных природных явлений и ущерб от них. «Потепление у нас происходит приблизительно в 2,5 раза быстрее, чем в среднем в мире, особенно в зонах вечной мерзлоты и в тех местах, где раньше такого потепления не наблюдалось»,— рассказал он.

Дмитрий Медведев считает изменение климата неизбежным процессом, под который нужно адаптировать отрасли экономики, в том числе сельское хозяйство. Он напомнил, что 70% территории России находится в зоне рискованного земледелия.

Напомним, температура поверхности Земли в июле 2021 года превзошла средний показатель за XX век на 0,93°C, достигнув отметки 16,74°C. Это наибольшее значение за все 142 года наблюдений за температурой.

Эпоха прорывов и застоя: яркие события в период правления Брежнева | Статьи

К Леониду Ильичу Брежневу, как и к любому другому первому лицу государства, относятся по-разному. Одни отмечают выросший при нем уровень жизни, другие ругают за периоды застоя. Но мало кто станет спорить, что фигурой он был знаковой.

19 декабря Брежневу исполнилось бы 110 лет. По этому случаю «Известия» решили вспомнить самые памятные события, случившиеся в период его правления.

«Дунай»

В 1968 году после долгих переговоров генсек ЦК КПСС принял решение о вводе войск в Чехословакию. Операция, известная под кодовым названием «Дунай», должна была положить конец реформам «пражской весны», которые пытался осуществить первый секретарь ЦК КП Чехословакии Александр Дубчек. Боевые действия практически не велись, хотя операция была действительно масштабной: помимо СССР, в ней участвовали войска других стран Варшавского договора — Болгарии, Венгрии, ГДР и Польши. В итоге менее чем за двое суток сторонам удалось прийти к общему соглашению.  

Разрядка

Благодаря Брежневу произошла разрядка международной напряженности 1970-х годов, которая была обусловлена столкновением двух систем — социалистической и капиталистической. В 1973 году Леонид Ильич посетил ФРГ, где была затронута тема нерушимости границ в Европе. Соответствующий договор был заключен спустя два года в Хельсинки, и по его условиям политические и территориальные итоги Второй мировой войны были окончательно закреплены.

В те годы на некоторое время улучшились также отношения СССР и США. На встрече Брежнева с Ричардом Никсоном было подписано соглашение об ограничении систем противоракетной обороны. Позже между главами государств состоялось еще несколько встреч, которые привели к подписанию договора о неприменении ядерного оружия и ограничении стратегических наступательных вооружений. Последний документ между Брежневым и тогдашним президентом США Джимми Картером был подписан в Вене в июне 1979-го. Однако уже в декабре после ввода советских войск в Афганистан отношения между странами обострились, и только в 1989 году Горбачев и Буш объявили об окончании холодной войны.

Афганская война

В марте 1979-го в афганском городе Герат произошел мятеж, и руководство страны попросило у СССР помощи. Несмотря на возможные риски, Брежнев отдал приказ о вводе войск в северо-восточное государство. Последствия не заставили себя ждать. В отношении СССР ввели санкции, холодная война возобновилась, а советская кампания в Афганистане растянулась на долгие годы. Точное количество погибших афганцев неизвестно: по разным данным, оно колеблется от 670 тыс. до 2 млн человек. Существенные потери понесла и наша страна. На войне погибло порядка 15 тыс. человек.

«Золотая» пятилетка и последовавший застой

С 1965 по 1970 год в СССР осуществлялась крупная экономическая реформа, названная в честь председателя министров СССР Алексея Косыгина. Именно тогда произошли скачок в промышленности и внедрение в нее рыночных отношений, было построено огромное количество предприятий, включая завод в Тольятти (тогда же вышли первые «Жигули»), внедрен так называемый фонд материального стимулирования для развития производства и поощрения сотрудников, была изменена ценовая политика и реализовано много других идей. Промышленное производство в целом выросло на 50%, а сельскохозяйственное — на 21%. В итоге эта пятилетка справедливо была названа «золотая».

Но вечно длиться такой подъем не мог. Многие, в числе прочего, называют одной из главных причин начавшегося периода застоя нефтяной бум 1970-х, когда цены на нефть резко увеличились. Обнаружив в Западной Сибири надежный источник дохода в виде черного золота, руководство страны утратило интерес к реформам.

Сквозь тернии к звездам

При Брежневе в освоении космического пространства были как победы, так и поражения. В марте 1965 года Алексей Леонов стал первым человеком, вышедшим в открытый космос. К тому же СССР удалось вывести на орбиту первую в мире долговременную орбитальную станцию «Салют-1», которая позволила достичь нового этапа в исследовании космоса. Но вместе с тем именно при Леониде Ильиче СССР впервые уступил США в освоении космоса. Американцы вывели человека на Луну в 1969 году, а мы добрались до спутника Земли спустя год, выпустив на его поверхность планетоход под говорящим названием «Луноход-1».

БАМ

В апреле 1974 года было объявлено о строительстве одной из крупнейших железнодорожных магистралей в мире. Тысячи молодых людей отправились в сторону Дальнего Востока, чтобы в прямом смысле слова проложить путь из одной части России в другую. Строительство Байкало-Амурской магистрали, протяженность которой составляет свыше 4 тыс. км, продлилось без малого 30 лет.

Олимпиада

Брежнев привез в Москву XXII летние Олимпийские игры. Крупнейшее спортивное событие прошло в СССР в 1980 году. Соревнования организовывали не только в столице, но и в других городах Союза — Таллине, Киеве, Ленинграде и Минске. Наслаждаться праздником могли, правда, не все: въезд для «иногородних» был ограничен, а всех людей, имевших судимости, выселяли за 101-й км.

Олимпиада прошла в целом спокойно, хотя и сопровождал ее международный скандал. Из-за ввода советских войск в Афганистан от участия в играх отказались спортсмены из 65 стран, включая США, Японию, Турцию, ФРГ и Китай. Кое-кто из бойкотирующих в конечном счете вырвался в Москву, но выступал под олимпийским флагом.

Презентация по истории на тему Холодная война 11 класс

Конспект интегрированного урока

1.Галия Ибрагимовна (Работа с текстом (7-10 мин))

2. Ирина Владимировна: Ребята, для того чтобы озвучить тему урока, предлагаю вам решить небольшой ребус

Итак, тема нашего урока «Феномен Холодной войны», данную тему мы попробуем с вами рассмотреть с разных точек зрения, разных граней, разных предметов, с русским языком уже поработали, а впереди нас ждет и история и обществознание и английский язык и математика.

По теме холодная война мы работаем не первый урок, какие же цели и задачи мы поставим на этом занятии (обобщение и систематизация знаний, закрепление применение знаний).

ПРОБЛЕМА УРОКА выводится в конце

  1. Игра логика (у каждой группы конверт со словами из этих слов необходимо составить определение Холодная война) (лист бумаги, клей)

Холодная война – состояние напряженной конфронтации в отношениях между капиталистическими и социалистическими странами во главе с США и СССР.

Холодная война – политическое, экономическое и военное противостояние между двумя военно-политическими блоками, возглавляемые США и СССР, выражавшееся в противостоянии на территории третьих стран.

Холодная война – система международных отношений, основанных на политическом, идеологическом противостоянии двух мировых сверхдержав США и СССР и их союзников, балансировавших на грани настоящей войны.

  1. Причины Холодной войны (у детей было опережающее задание за и против и нейтралитет, на основе подготовленных данных каждая группа называет 1-2 причины со своей точки зрения ) (слайд).

  2. Заполни пропуски

Для холодной войны было характерно частое появление «горячих» точек. Ввиду того, что прямой конфликт между двумя сверхдержавами неминуемо перерос бы в ядерный с гарантированным уничтожением всего
живого на планете, то стороны стремились взять верх другими методами, в т.ч. и ослаблением противника в отдельно взятом регионе и укреплении там своих позиций, при необходимости и с помощью военных действий.

Особое внимание хотелось бы уделить карибскому кризису

Карибский кризис.
Наиболее острым конфликтом «холодной войны» был Карибский кризис 1962 г. Победа на Кубе революционного движения, возглавляемого Ф. Кастро в 1959 г., выбор им курса на сотрудничество с СССР вызвали недовольство в Вашингтоне.

В Москве, напротив, появление первого союзника в Западном полушарии было встречено как знамение грядущих перемен в пользу СССР в Латинской Америке. Стремления советских лидеров помешать США свергнуть режим Ф. Кастро и изменить соотношение военных сил СССР и США в свою пользу подтолкнули их к решению разместить на Кубе ракеты средней дальности с ядерными боеголовками, способные достичь большинство американских городов. 
Этот шаг, предпринятый втайне не только от мировой общественности, но и от собственных дипломатов, стал известен правительству США благодаря данным воздушной разведки. Он был расценен как создающий смертельную угрозу безопасности Америки.

Ответные меры-введение морской блокады Кубы и подготовка к упреждающим ударам по советским базам на острове — поставили мир на грань ядерной войны. 
Урегулирование конфликта стало возможным благодаря выдержке и здравомыслию, проявленным президентом США Дж. Кеннеди и советским лидером Н.С. Хрущевым. Ракеты были вывезены с Кубы, США отменили ее морскую блокаду, дали заверения в уважении ее суверенитета, обещали ликвидировать ряд американских баз вблизи границ СССР. 
Карибский кризис наглядно показал, что неконтролируемое соперничество может привести к опасным для обеих стран последствиям.

  1. ТАМАРА НИКОЛАЕВНА

  2. ИРИНА ВЛАДИМИРОВНА Последствия Холодной войны (СЛАЙД)(Дети положительные и отрицательные, каждая группа)

  3. Зоя Сергеевна

  4. ИРИНА ВЛАДИМИРОВНА ИТОГИ УРОКА И РЕФЛЕКСИЯ

ДЕШИФРОВЩИК (ЧЕМОДАНЧИК)
1 группа Белый конверт(карта мира)

2 группа Синий конверт (кластер по Холодной войне)

3 группа Красный конверт (ФОТО П Т Р)

Реализм и конец холодной войны на JSTOR

Информация о журнале

International Security публикует ясные, хорошо документированные эссе по всем аспектам контроля и применения силы, от всех политических точки зрения. Его статьи освещают вопросы современной политики и исследуют исторические и теоретические вопросы, стоящие за ними. Очерки международной безопасности определили дискуссию о Американская политика национальной безопасности и определили повестку дня для стипендий. по вопросам международной безопасности.Читатели журнала International Security узнают о новых разработках в: причины и предотвращение войн этнический конфликт и миротворчество проблемы безопасности после холодной войны Европейская, азиатская и региональная безопасность ядерные силы и стратегия контроль над вооружениями и распространение оружия вопросы постсоветской безопасности дипломатическая и военная история

Информация об издателе

Среди крупнейших университетских издательств мира The MIT Press ежегодно публикует более 200 новых книг, а также 30 журналов по искусству и гуманитарным наукам, экономике, международным отношениям, истории, политологии, науке и технологиям, а также по другим дисциплинам. Мы были одними из первых университетских издательств, предложивших книги в электронном виде, и мы продолжаем внедрять технологии, которые позволяют нам лучше поддерживать научную миссию и широко распространять наш контент. Энтузиазм прессы по отношению к инновациям отражается в том, что мы продолжаем исследовать эту передовую. С конца 1960-х годов мы экспериментировали с электронными издательскими инструментами поколение за поколением. Благодаря нашей приверженности новым продуктам — будь то цифровые журналы или совершенно новые формы коммуникации — мы продолжаем искать наиболее эффективные и действенные средства для обслуживания наших читателей.Наши читатели привыкли ожидать превосходства от наших продуктов, и они могут рассчитывать на то, что мы сохраним обязательство производить строгие и инновационные информационные продукты в любых формах, которые может принести будущее издательского дела.

Обзор  | Послевоенные Соединенные Штаты, 1945–1968 | Хронология основного источника истории США  | Материалы для занятий в Библиотеке Конгресса  | Библиотека Конгресса

Марш за гражданские права в Вашингтоне, Д. С. / [WKL].

Вступление Соединенных Штатов во Вторую мировую войну вызвало огромные изменения практически во всех аспектах американской жизни. Миллионы мужчин и женщин поступили на военную службу и увидели те части мира, которые иначе никогда бы не увидели. Потребность военной промышленности в рабочей силе заставила переехать еще миллионы американцев — в основном на побережье Атлантического и Тихого океанов и Персидского залива, где располагалось большинство оборонных заводов. Когда закончилась Вторая мировая война, Соединенные Штаты были в лучшем экономическом состоянии, чем любая другая страна в мире.Даже 300 000 погибших в боях, понесенных американцами, меркнут по сравнению с любой другой крупной воюющей стороной.

Опираясь на экономическую базу, оставшуюся после войны, американское общество в послевоенные годы стало более богатым, чем большинство американцев могло представить в своих самых смелых мечтах до или во время войны. Государственная политика, такая как так называемый Билль о правах военнослужащих, принятый в 1944 году, предоставляла ветеранам деньги на обучение в колледжах, покупку домов и ферм. Общее влияние такой государственной политики было почти не поддающимся учету, но оно, безусловно, помогло вернувшимся ветеранам улучшить себя и начать создавать семьи и заводить детей в беспрецедентном количестве.

Не все американцы в равной степени участвовали в этих расширяющихся жизненных возможностях и в растущем экономическом процветании. Образ и реальность всеобщего экономического процветания — и возможность восхождения, которую оно обеспечивало многим белым американцам, — не остались незамеченными для тех, кто был в значительной степени исключен из полного значения американской мечты как до, так и после войны. Как следствие, афроамериканцы, латиноамериканцы и американские женщины стали более агрессивными в попытках завоевать свои полные свободы и гражданские права, гарантированные Декларацией независимости и США.С. Конституция в послевоенное время.

Послевоенный мир также поставил перед американцами ряд проблем и вопросов. Воодушевленные успехом против Германии и Японии в 1945 году, большинство американцев поначалу смотрели на свое место в послевоенном мире с оптимизмом и уверенностью. Но в течение двух лет после окончания войны возникли новые вызовы и предполагаемые угрозы, подорвавшие эту уверенность. К 1948 году между Соединенными Штатами и их союзниками и Советским Союзом и их союзниками возникла новая форма международной напряженности — холодная война.В течение следующих 20 лет холодная война породила много напряженности между двумя сверхдержавами за границей, а страхи перед коммунистической подрывной деятельностью охватили внутреннюю политику внутри страны.

В течение двадцати лет после 1945 года существовал широкий политический консенсус в отношении холодной войны и антикоммунизма. Обычно большинство внешнеполитических инициатив США поддерживали обе партии. Однако после военного вмешательства Соединенных Штатов во Вьетнам в середине 1960-х этот политический консенсус начал нарушаться.К 1968 году острые дебаты среди американцев о войне во Вьетнаме показали, что консенсус времен холодной войны рухнул и, возможно, уже не подлежит восстановлению.

Мнение | То, что происходит с Китаем, — это не «холодная война»

Среди некоторых политиков и политиков в Вашингтоне набирает обороты новая идея: Соединенные Штаты находятся в состоянии «холодной войны» с Китаем. Это плохая идея — плохая для истории, плохая для политики, плохая для нашего будущего.

Администрация Байдена мудро отказалась от фрейминга.Но действия президента предполагают, что его стратегия в отношениях с Китаем действительно может страдать от мышления времен холодной войны, которое ограничивает наше сознание традиционной двумерной шахматной моделью.

Конкуренция с Китаем, однако, является трехмерной игрой. И если мы продолжим играть в двухмерные шахматы, мы проиграем.

Хотя ни конфликт с Советским Союзом, ни текущее соперничество с Китаем не привели к полномасштабному бою, игры очень разные. Во время холодной войны Советский Союз представлял прямую военную и идеологическую угрозу для США.У нас почти не было экономических или социальных связей: сдерживание было достижимой целью.

Поскольку игра была основана на простой двухмерной предпосылке — что единственная битва будет между их соответствующими вооруженными силами — каждая сторона зависела от другой, чтобы не нажать на курок. Но в случае с Китаем в трехмерной игре присутствует распределение власти на каждом уровне — военном, экономическом и социальном, а не только на одном.

Вот почему метафора холодной войны хоть и удобна, но ленива и потенциально опасна.Он скрывает и вводит нас в заблуждение, недооценивая реальную проблему, с которой мы сталкиваемся, и предлагая неэффективные стратегии.

На экономическом уровне Соединенные Штаты и Китай глубоко взаимозависимы. В 2020 году торговый оборот Соединенных Штатов с Китаем составил более полутриллиона долларов. Хотя некоторые голоса в Вашингтоне говорят о «развязке», было бы глупо думать, что мы можем полностью отделить нашу экономику от Китая без огромных затрат. И нам не следует ожидать того же от других стран, поскольку Китай, как сообщается, в настоящее время является крупнейшим торговым партнером большего числа стран, чем Соединенные Штаты.

Социальные ткани Соединенных Штатов и Китая также глубоко переплетены: между двумя странами существуют миллионы социальных связей от студентов и туристов и других людей. И физически невозможно отделить экологические проблемы, такие как пандемии и изменение климата.

Взаимозависимость — палка о двух концах. Это создает сети чувствительности к тому, что происходит в другой стране, что может побудить к осторожности. Но это также создает уязвимые места, которыми Пекин и Вашингтон могут попытаться манипулировать в качестве инструментов влияния.

Несмотря на вышеперечисленные факторы, двухмерное мышление предполагает, что Соединенные Штаты могут противостоять Китаю в основном благодаря своему военному превосходству. Пока Китай модернизирует свои силы, Соединенные Штаты по-прежнему остаются единственной подлинно глобальной державой. (Хотя неясно, как долго это продлится.) Мы должны тщательно планировать наши горизонтальные действия — такие как улучшение отношений с Индией и укрепление нашего союза с Японией — на традиционной военной шахматной доске, чтобы сохранить баланс сил в Азии.В то же время мы не можем продолжать игнорировать различные соотношения сил на экономическом или транснациональном уровне — и то, как эти уровни взаимодействуют. Если мы это сделаем, мы будем страдать.

На экономическом поле распределение власти является многополярным, с крупнейшими игроками США, Китая, Европы и Японии. А в транснациональном совете, когда речь идет о таких проблемах, как изменение климата и пандемии, неправительственные субъекты играют важную роль, и ни одна страна не контролирует ситуацию.

И тем не менее, у Соединенных Штатов неадекватная торговая политика для Восточной Азии, которая оставляет поле для Китая.Что касается транснациональных вопросов, то Соединенные Штаты рискуют допустить, что испортившиеся отношения с Пекином поставят под угрозу климатические цели. Китай является крупнейшим источником выбросов парниковых газов. Министр иностранных дел Ван И предупредил Америку, что она не ожидает, что переговоры по климату останутся оазисом в пустыне отношений в целом.

Ни одна страна не может решить транснациональные проблемы, такие как изменение климата и пандемии, в одиночку. Итак, политика экологической взаимозависимости включает власть над , а также над другими.

Политическая конкуренция сегодня тоже другая. Соединенным Штатам и их союзникам не угрожает экспорт коммунизма, как это было во времена Сталина или Мао. Меньше прозелитизма; немногие сегодня выходят на улицы в поддержку «идеи Си Цзиньпина».

Вместо этого Китай манипулирует системой глубокой экономической и политической взаимозависимости, чтобы поддерживать свое авторитарное правительство и влиять на общественное мнение в демократических странах, чтобы противостоять критике и упреждать ее.Чтобы убедиться в этом, нам достаточно взглянуть на экономическое наказание Китаем наших союзников Норвегии и Австралии за то, что они осмелились ударить Китай по правам человека. Трехмерная стратегия будет признавать и реагировать на тот факт, что эти действия, предпринятые Китаем, создают для нас возможности для принятия мер поддержки, которые, в свою очередь, увеличат наше влияние. Помогли бы торговые соглашения, как и недавнее соглашение об экспорте наших технологий атомных подводных лодок в Австралию.

К счастью или к сожалению, мы застряли в «совместном соперничестве» с Китаем, которое требует стратегии, которая может выполнить эти две противоречивые вещи — конкурировать и сотрудничать — одновременно.

У себя дома Соединенные Штаты должны укрепить свои технологические преимущества, увеличив поддержку исследований и разработок. С военной точки зрения это означает реструктуризацию традиционных вооруженных сил для включения новых технологий и укрепления вышеупомянутых союзов.

На экономическом поле выход Америки из Транстихоокеанского партнерства оставил зияющую брешь в важной сфере торговли. Что касается транснациональных вопросов, нам необходимо укреплять и развивать институты и международные договоры, такие как Всемирная организация здравоохранения и Парижское соглашение по климату, для решения проблем здравоохранения и климата.

Пессимисты смотрят на численность населения Китая и темпы экономического роста и верят, что они преобладают. Но если мы будем относиться к нашим союзникам как к активам, совокупная военная мощь и экономическое богатство демократий, ориентированных на Запад, — Соединенных Штатов, Европы, Японии — будут намного превосходить Китай в этом столетии.

Президент Байден прав в том, что разговоры о холодной войне имеют больше негативных, чем позитивных последствий. Но ему также необходимо убедиться, что его китайская стратегия подходит для трехмерной игры.

Джозеф С. Най (@Joe_Nye) — профессор Гарвардского университета и автор недавней книги «Имеют ли мораль значение? Президенты и внешняя политика От Рузвельта до Трампа.

The Times обязуется публиковать разнообразные письма в редакцию. Мы хотели бы услышать, что вы думаете об этой или любой из наших статей. Вот несколько советов . А вот и наша электронная почта: [email protected] .

Следите за разделом мнений The New York Times на Facebook , Twitter (@NYTopinion) и Instagram .

В какой степени холодная война повлияла на американскую внутреннюю жизнь 1950-х годов?

В какой степени холодная война повлияла на американскую внутреннюю жизнь 1950-х годов?

Сразу после Второй мировой войны жизнь большинства американцев в Соединенных Штатах была как никогда хороша: средний класс быстро увеличивался, безработица была низкой, а Соединенные Штаты (единственная страна, обладающая ядерной бомбой) стали самой мощная страна на земле. Но этого преимущества хватило всего на четыре коротких года, пока в 1949 году Советский Союз не испытал свое первое ядерное оружие.

К 1950-м годам и Соединенные Штаты, и Советский Союз стремились накопить больше ядерных бомб, чем другие. Народ Соединенных Штатов выразил два противоположных настроения:

  • Они были счастливы и успешны, жили американской мечтой и находили новые источники досуга для своих растущих семей, и
  • Они были параноидальными и напуганными, уверенными в неизбежности ядерной войны или советского вторжения.

«Ядерная готовность» стала образом жизни. Сообщества установили сирены воздушной тревоги. Обычные люди строили и устраивали бомбоубежища в своих пригородных дворах. В школах практиковались упражнения «пригнись и укройся», когда дети прятались под партами, закрывая голову. Правительство начало строительство системы автомагистралей между штатами (хотя эта сеть дорог была предложена несколькими годами ранее, президент Эйзенхауэр заручился ее одобрением, указав, что по автомагистралям между штатами могут передвигаться войска в случае вторжения в Соединенные Штаты).

американца жили в постоянном страхе, что «бомба» может упасть в любую минуту. Эта паранойя усугублялась некоторыми политическими деятелями, которые предполагали, что советские шпионы были повсюду, активно замышляя свержение правительства. Вскоре американцы начали не доверять своим соседям. Безрассудные обвинения заставили тысячи людей быть вызванными для дачи показаний перед Конгрессом (Комитет Палаты представителей по антиамериканской деятельности) или ФБР. Хотя многие из этих обвинений были необоснованными, люди по-прежнему теряли свою карьеру, а некоторые даже попадали в тюрьму — простое обвинение в сочувствии коммунистам могло привести к тому, что человек был отвергнут всем своим сообществом.

Среди политических деятелей, наиболее преувеличивавших коммунистическую угрозу, были Дж. Эдгар Гувер (в то время глава ФБР) и сенатор Джозеф Маккарти (в честь которого был придуман термин Маккартизм — акт обвинения или пристыжения человека без четкой признаки преступления). Ирония заключается в том, что эти люди и им подобные создали в Соединенных Штатах атмосферу паранойи, недоверия и страха (как перед правительством, так и перед врагом). Так описывали жизнь в Советском Союзе; они создали ту же среду, в которой пытались убедить американцев бояться.

Даже Голливуд отреагировал на настроения в стране. Научно-фантастические фильмы об инопланетных захватчиках всегда были популярны — и они тонко маскировали реальную угрозу советских захватчиков. Другие научно-фантастические фильмы использовали другой подход к ядерной угрозе — ядерные испытания в пустыне привели к появлению гигантских насекомых-людоедов в Tarantula и Them! , и доброжелательные инопланетяне угрожали нам уничтожением, если человечество не сможет найти способ ладить друг с другом в День, когда Земля остановилась .

Применение силы незадолго до войны • Центр Стимсона

Ed Примечание. Эта первая глава книги «Военное принуждение и внешняя политика США» предназначена для читателей, заинтересованных в книге. Его можно приобрести на Amazon или напрямую у издателя Routledge в твердом переплете, мягкой обложке или электронной книге.

Гл. 1 – Принуждение в конкурентном мире 

В период с 1991 по 2018 год Соединенные Штаты были доминирующей державой в мире. С продуктивной экономикой и федеральным правительством, готовым щедро тратить на вооруженные силы, которые уже имели преимущество перед другими странами, Соединенные Штаты «пользовались неоспоримым или доминирующим превосходством во всех областях деятельности.… США обычно могли развертывать силы, когда мы хотели, собирать их там, где мы хотели, и действовать так, как мы хотели». Действительно, вооруженные силы США в этот период предприняли исторически беспрецедентные масштабы, глубину, темп и продолжительность операций за границей. Эти действия были составными частями стратегий национальной безопасности, разработанных рядом президентских администраций для защиты внутренней территории США, защиты стратегических интересов США за рубежом и продвижения за рубежом либеральных ценностей прав личности и демократии.

В 2018 году правительство США заявило, что эпоха превосходства после холодной войны подошла к концу. То, что в предыдущие годы было расплывчатым прогнозированием восходящего Китая и обиженной и готовой к риску России, объединилось в кодификации этих государств как почти равных соперников в Стратегии национальной безопасности и Стратегии национальной обороны 2018 года. Это активизировало подготовку к новой эре долгосрочной конкуренции, в которой Соединенные Штаты, как ожидается, будут все более и более прямо бороться с интересами других государств, также обладающих значительной военной и экономической мощью.

Таким образом, лидеры национальной безопасности готовят Соединенные Штаты к успеху в решении двух взаимосвязанных, но не идентичных задач: войны и конкуренции. Требования войны, как правило, хорошо понимаются — даже несмотря на то, что они становятся все более технологически сложными — и подготовка к ней требует, чтобы Соединенные Штаты имели и знали, как использовать военные средства, необходимые для победы над всеми противниками. Конкуренция, однако, требует, чтобы Соединенные Штаты нашли способы воспрепятствовать и, следовательно, свести к минимуму частоту, с которой другие субъекты решают бросить вызов интересам национальной безопасности США, и найти способы положительного решения этих проблем без необходимости прибегать к войне, когда они возникают. .

Главы

Гл. 1- Принуждение в конкурентном мире  на Мелани В. Сиссон, Джеймс А. Сибенс и Барри М. Блехман  

Гл. 2- Многозадачность: как вооруженные силы поддерживают национальные интересы США до начала войны  по Мелани В. Сиссон, Джеймс А. Сибенс и Барри М. Блехман  

Гл. 3- Использование истории от Джейкоб Аронсон, Дэниел Тьюк, Пол Хут и Мелани Сиссон  

Гл.4 Сирия: тупиковая ситуация  на Алекс Боллфрасс  

Гл. 5- Иран и Ирак: Странные успехи, странные неудачи  на Кеннет М. Поллак  

Гл. 6- Западные Балканы: трудные цели и трудные победы  на Уильям Дж. Дарч  

Гл. 7- Россия: старое снова становится новым  на Томас Райт  

Гл. 8- Китай: Узкий пролив и рост напряженности на Майкл С.Чейз  

Гл. 9- Принуждение в прошлом и конкуренция в будущем  на Мелани В. Сиссон, Джеймс А. Сибенс и Барри М. Блехман  

Идея конкуренции привлекла внимание, воображение и тревогу специалистов по национальной безопасности. Однако для историков и исследователей международной политики это старая шляпа. Действительно, основополагающая предпосылка почти всех теорий, пытающихся объяснить, почему страны ведут себя по отношению друг к другу именно так, заключается в том, что международная среда по своей природе конкурентна, то есть государства постоянно соревнуются друг с другом за преимущество.Иногда эти соперничества проявляются прямым, очевидным и жестоким образом, как это происходит на войне, а иногда они проявляются в виде нехватки войны, например, за дипломатические нормы и стандарты, права человека, охрану окружающей среды, торговлю, информацию. обмена и международного права.

Государство, которое соревнуется, успешно устанавливает условия международной жизни в соответствии со своими интересами, как оно понимает их в каждый момент времени, скорее в большей, чем в меньшей степени. Он заставляет других акторов делать больше того, что он хочет, в выбранное им время и способами, которые ему нравятся, и он делает это без предварительного вторжения, оккупации или разрушения.Таким образом, осуществление международного лидерства является как работой, так и наградой за конкуренцию. Это работа по установлению правил, убеждению как можно большего числа участников следовать им как можно дольше, а также поощрению соблюдения и наказанию неповиновения таким образом, чтобы правила оставались в силе. Отдача заключается в структурном привилегировании системой интересов этого государства над интересами других. Эта расстановка приоритетов может быть конкретизирована в характере, типе и деятельности многонациональных режимов и институтов, но не обязательно. Точно так же это может проявляться и в нормах, не поддерживаемых никаким юридическим или организационным лицом, в нечетко оформленных, но распространенных образцах поведения и в простом требовании учитывать, как действие будет воспринято и, возможно, направлено доминирующим государством.

Государства, конечно, вряд ли потерпят такую ​​расстановку приоритетов и будут следовать правилам, установленным другим, при отсутствии для этого веской причины. Некоторые могут обнаружить, что они согласны с правилами, потому что эти правила соответствуют их собственным материальным и инструментальным интересам или потому, что они соответствуют их ценностям.Однако для того, чтобы все остальные состояния были убедительными и устойчивыми, структура правил должна обещать и приносить либо адекватную выгоду за хорошее поведение, либо адекватную боль за плохое. Это означает, что устанавливающий правила должен иметь возможность и волю давать и брать, как это требуется для утверждения и обеспечения соблюдения стандартов и ожиданий.

Таким образом, военная, экономическая и социально-политическая мощь являются инструментами торговли в конкуренции. Утверждалось, что социально-политическая власть является средством, с помощью которого международное лидерство государства может стать более привлекательным.Действительно, приводились веские аргументы в пользу того, что привлекательность прав личности, представительной демократии и рыночного капитализма наделила Соединенные Штаты в эпоху после окончания холодной войны способностью привлекать. Некоторые понимают, что эта так называемая «мягкая сила» побуждает других акторов относиться к доминированию США более благосклонно, чем в противном случае, и, таким образом, с большей готовностью подчиняться их основанному на правилах порядку. Хотя в настоящее время нет убедительных эмпирических показателей, подтверждающих это утверждение, на первый взгляд можно сделать вывод о том, что наличие внутренней социальной и политической культуры, привлекательной для всего мира, скорее будет положительным, чем отрицательным фактором.

Однако вспышка насильственной радикальной исламистской реакции в начале 2000-х годов и ее продолжение сегодня демонстрируют, что социально-политическое распространение идет в обоих направлениях. Точно так же международный рост Китая ставит под сомнение то, в какой степени ценности, идеология и идентичность будут определять национальные стратегии в ближайшие десятилетия. Влияние Китая в Индо-Тихоокеанском регионе, в конце концов, было завоевано не за счет стимулирующих социально-политических посланий, а скорее за счет создания финансовых структур и торговых режимов с экономиками жаждущих роста соседей, а также прямых инвестиций в них. как на региональном, так и на более отдаленном уровне.

Соединенные Штаты также используют интеграцию своей экономики с экономиками других стран через торговлю, финансы и инвестиции в политических целях. Возможность экспорта на большой рынок США, импорта ее товаров и доступа к ее услугам являются значительными стимулами, в то время как исключение и, особенно, изгнание из них может причинить значительную боль. В частности, экономические санкции все чаще становятся инструментом влияния — хотя это и не ново, их использование неуклонно росло со времен Второй мировой войны и заметно ускорилось после окончания холодной войны (рис. 1.1). Действительно, за 44 года между 1946 и 1990 годами Соединенные Штаты инициировали как минимум 191 санкции против 74 штатов; за 27 лет с 1991 по 2018 год эти цифры увеличились до 252 санкций против 101 государства.

РИСУНОК 1.1 Санкции, введенные в 1946–2018 гг. 

Источник: Т. Клифтон Морган, Навин Бапат и Йоши Кобаяши, «Угроза и введение санкций: обновление набора данных TIES», Управление конфликтами и наука о мире  31, вып. 5 (2014): 541–58.

Экономическая мощь, конечно же, также является основой обычных и ядерных военных потенциалов, развитие, поддержание и применение которых зависят от прочной промышленной базы и хорошо пополняемой государственной казны. Хотя возможно, что технологические достижения могут изменить характер оружия так, что эта взаимосвязь со временем ослабнет, на данный момент дорогие, сложные и интегрированные системы, мощные платформы, большое количество самолетов и кораблей и военнослужащих, а также необходимые навыки и способности их эффективное использование крайне важно для государств, стремящихся успешно конкурировать.

Все эти инструменты необходимы, и ни одного из них в отдельности будет недостаточно для того, чтобы Соединенные Штаты преуспели в структурировании международной политической жизни, чтобы определить приоритеты своих интересов в грядущем столетии. Это будет способность использовать социально-политические, экономические и военные инструменты в сочетании друг с другом как неотъемлемые компоненты мудрой внешней политики, управляемой ловко и с дисциплиной, которая будет отличать устанавливающего правила от того, кто следует правилам, и что отделит мир от войны.

Эта книга написана, чтобы помочь лицам, принимающим решения, в решении этой задачи, и сделать это специально, поскольку они рассматривают вопрос о том, следует ли и при каких условиях использовать вооруженные силы США. Уроки извлечены из 27 лет превосходства США в период с 1991 по 2018 год. Основное внимание уделяется тому, как и с какой целью Соединенные Штаты использовали свои вооруженные силы, независимо или в сочетании с другими инструментами внешней политики, чтобы влиять на поведение других субъектов. – для закрепления приемлемого поведения или для предотвращения или поощрения изменения поведения, противоречащего интересам США.Другими словами, это исследование того, как Соединенные Штаты принуждали своих глобальных соседей в прошлом, чтобы понять, как лучше всего принуждать их в будущем.

Война, не война, а принуждение

По всем объективным меркам, конечно, Соединенным Штатам в эти годы не приходилось пытаться принуждать другие государства. Принуждение было выбором, а не асимметричной стратегией, вызванной ограниченными возможностями. Как самая могущественная страна в мире, Соединенные Штаты имели возможность просто навязать свою волю, бросить весь вес своей значительной военной мощи на решение любой проблемы, будучи уверенными в том, что сражения, хотя и дорогостоящие, не будут вестись дома. и что намного превосходящие американские вооруженные силы одержат победу.Однако такой курс не часто выбирали руководители США. Вместо этого вооруженные силы США часто использовались не для прямого достижения желаемого результата, а скорее для достижения этого косвенно, убеждая других участников вести себя так, как того хотели Соединенные Штаты.

То, что Соединенные Штаты использовали вооруженные силы для достижения желаемых целей с помощью средств, не связанных с войной, не означает, что Соединенные Штаты полностью воздерживались от применения силы. Напротив, в период с 1991 по 2018 год американские военные неоднократно размещали войска, сбрасывали бомбы и запускали ракеты для достижения внешнеполитических целей.Что же тогда классифицирует их как насильственные акты принуждения, а не насильственные акты войны?

Не существует определения войны, которое было бы установлено и принято сообществом специалистов в области внешней политики США или стандартно используется в академической литературе. Некоторые учреждения, организации и ученые, изучающие войну , не столько определяют войну, сколько разграничивают ее, основываясь на характеристиках военного насилия. «Продолжительный бой», например, устанавливает пороги продолжительности и интенсивности насилия, которые позволяют провести границу между войной и не войной. Другие сосредотачиваются на последствиях насилия. Один из самых известных и наиболее часто используемых наборов данных о конфликтах, например, основан на подсчете участников, убитых в бою (смерть в бою), как на средстве разграничения вооруженных споров и войн, якобы потому, что смертность в бою является разумным показателем для размеры и масштаб военных действий.

В сообществе практиков самый авторитетный терминологический источник хранит молчание по этому вопросу. Хотя слово «война» встречается в Словаре военных и связанных терминов Министерства обороны США более 40 раз, ни в одном из этих случаев оно не имеет собственного определения.Во всех случаях, скорее, «война» встроена в определения других терминов, например, «мобилизация», «нейтралитет», «военнопленный», «добровольное танкерное соглашение».

Среди тех, кто пишет о принуждении, существует тенденция определять, что такое принуждение, и подробно описывать, на что оно похоже, быть менее конкретным и описательным в отношении того, чем оно не является, и возвращаться к пространственным характеристикам, когда их настойчиво просят разместить события на ту или иную сторону линии. Проводятся сравнения между принуждением, описываемым как «образцовое применение весьма ограниченной силы» или как «демонстративное применение силы», и войной, описываемой как «полномасштабные военные операции» или «полномасштабное применение силы, или «применение массированной силы, по крайней мере, к цели».«Разграничение между ограниченным и полномасштабным применением силы, демонстративным или массовым, остается открытым для интерпретации.

В некоторых случаях нет необходимости в определении порога между принуждением и войной — как, например, в работе Томаса Шеллинга, который произвел почти литературное исследование взаимосвязей между поведением, стимулами и коммуникацией в международная политика. Его усилия заключались в строгом теоретизировании, а не в систематической проверке своих идей на основе эмпирических данных.Этот последний пункт важен, потому что именно эта задача — тщательное изучение доказательств, проводимое с целью объяснения того, что сработало в прошлом и почему, и что, следовательно, с большей вероятностью сработает в будущем и почему — требует четкого разграничения между явление, которое мы хотим изучить из всех других явлений. Если кто-то хочет иметь возможность выбирать вино, основываясь на вероятности того, что оно будет вкусным и не неприятным, он должен сначала уметь распознать разницу между бутылкой вина и банкой виноградного сока.

Работа, наследием которой является эта книга, установила именно такое средство операционализации дистанции между принудительным применением силы и применением силы, как война. При этом он значительно продвинул литературу о принуждении в международной политике, хотя авторы не описывали его цель в этих терминах. Скорее, во введении к Force Without War , опубликованном в 1978 году, Барри Блехман и Стивен Каплан просто заявляют, что они понимают военную силу как один из многих инструментов, доступных для использования для достижения политических целей.Другими словами, вооруженные силы США являются не только инструментом ведения войны, но и могут использоваться как инструмент государственного управления, независимо или в сочетании с дипломатическими, экономическими, культурными и другими инструментами влияния.

Поскольку все военные действия сопряжены с затратами и риском — отправка частей вооруженных сил США стоит дорого и делает возможной непреднамеренную эскалацию, которая может привести к нежелательному насилию — Блехман и Каплан намеревались написать книгу, предоставив информацию, которая могла бы увеличить вероятность того, что в будущем решение об использовании вооруженных сил для принуждения будет приниматься выборочно и разумно.Информация должна была быть получена из исторических записей о случаях, когда Соединенные Штаты использовали свои вооруженные силы для государственного управления, как средство не навязывания результата, а скорее сообщения другим субъектам о характере предпочтений США и о поведении. которые были желательны, предписаны или запрещены.

Поскольку их упражнения носили эмпирический характер, им требовалось средство, позволяющее отличить использование вооруженных сил в качестве инструмента принуждения от их использования в качестве инструмента войны. Они добились этого, сосредоточившись на эффекте, который должно было иметь применение силы, а именно: 

Лица, принимающие решения, должно быть, стремились достичь своих целей, приобретя влияние в целевых штатах, а не физически навязывая волю США.При использовании в качестве военного инструмента воинская часть действует для захвата цели… или для уничтожения цели… В обоих этих примерах достижение непосредственной цели само по себе удовлетворяет цели, для которой использовалась сила. [По принуждению] … деятельность самих воинских частей не достигает цели; Цели достигаются за счет воздействия силы на восприятие действующего лица.

Сила, то есть, используется не как инструмент принуждения, а скорее как акт войны, когда он предназначен для «достижения непосредственной цели.Наоборот, это акт принуждения, когда он предназначен не для достижения желаемого результата непосредственно, а скорее для того, чтобы сделать это «путем воздействия силы на восприятие действующего лица». Ключевое различие заключается в роли другого актора в определении следующего шага.

В первом случае, когда вооруженные силы используются для непосредственного достижения цели, Соединенные Штаты лишают другую сторону права выбора, кроме как открывать ответный огонь или не открывать ответный огонь, при условии, что они в состоянии даже сделай это.В последнем случае США сохраняют больше пространства для маневра цели. В 1994 году, например, Соединенные Штаты весьма эффектно собрали 23 000 военнослужащих и подготовили их к отплытию на Гаити для выполнения своей политической задачи по смене режима. Военные приготовления США, предпринятые в связи с продолжающимися переговорами, были косвенным подходом к достижению политической цели: этот шаг все еще позволял хунте Седрас, находящейся у власти в то время, выбирать, уступить ли власть по собственной воле или испытать Вторжение США.К счастью, Седрас предпочла уйти тихо, и некоторые силы США вернулись домой, а остальные были преобразованы в миротворческие силы. Седрасу, возможно, не особенно нравилось, что его варианты были ограничены: «уйти в отставку без насилия или заставить нас удалить вас насильственно», и все же у него все еще была возможность сделать выбор. Таким образом, выбор является концептуальным стержнем этого исследования. Война убирает выбор; принуждение удерживает и формирует его, хотя иногда и очень жесткой рукой, корректируя издержки и выгоды, которые целевой актор может ожидать получить от набора доступных ему действий.

Детерминанты принудительного успеха

Годы, в течение которых Соединенные Штаты были единственной сверхдержавой, могут быть особенно поучительны в вопросе принуждения, поскольку они ясно показывают, что формирование выбора другого актора — это нечто большее, чем обладание военной мощью, угрозы применения силы и даже фактического его использования. Несмотря на то, что Соединенные Штаты являются непревзойденной сверхдержавой, они неоднократно сталкивались с субъектами, желающими бросить вызов их предпочтениям, и не во всех случаях они побеждали их. Учитывая, таким образом, что простое наличие преимуществ в силовых индексах по сравнению с Китаем, Россией и остальным миром не гарантировало, что Соединенные Штаты добьются своего, необходимо изучить их неоднозначный послужной список принудительных успехов и неудач, чтобы установить , насколько это возможно, что их разделяет.

Это, конечно, не первая работа, в которой отмечается, что власть и внешнеполитический успех не всегда идут рука об руку. Одно известное объяснение касается влияния достоверности, то есть степени, в которой следует верить предупреждениям о возможных ответных действиях на нарушения.Вопрос доверия фигурировал, например, в критике попытки администрации Обамы заставить президента Сирии Башара Асада воздержаться от применения химического оружия во время гражданской войны в Сирии.

В 2012 году президент Обама сделал печально известное заявление о том, что использование такого оружия Асадом перейдет «красную черту», ​​что, по-видимому, предполагает, что такое использование вызовет сильную реакцию США. Якобы целью было сдержать Асада; в этом отношении усилия потерпели неудачу, поскольку Асад вместо этого продолжал использовать ядовитое оружие, чтобы причинять вред и терроризировать сирийское гражданское население.Как Алекс Боллфрасс рассказывает далее в этой книге (см. Главу 4), нежелание Обамы довести до конца красную линию угрозы обеспокоило советников, в первую очередь госсекретаря Хиллари Клинтон и советника по национальной безопасности Сьюзан Райс, которые были обеспокоены последствиями для США. достоверность слабого ответа или отсутствия ответа. Внешние наблюдатели также были обеспокоены последствиями сдержанности Обамы, опасаясь, что нежелание реализовать сдерживающие угрозы в отношении оружия массового уничтожения, помимо прочего, не может не ухудшить восприятие готовности реализовать сдерживающие угрозы в отношении большей части чего бы то ни было. вообще.

Обама частично объяснил свое решение желанием не превращать в фетиш авторитет, который, по мнению многих наблюдателей за международными делами, действует как «неосязаемая, но мощная сила, которая, если ее правильно взращивать, удерживает друзей Америки чувствует себя в безопасности и сохраняет стабильность международного порядка». Однако возможно, что достоверность не столько неосязаема, сколько плохо понята. Хотя на концептуальном уровне правдоподобие имеет прямое отношение к восприятию других, также верно и то, что это восприятие основано на реальности.Достоверность не похожа на любовь, которая не требует физического проявления, чтобы существовать. Скорее, как предполагает его взаимозаменяемое использование со словами «репутация», «уверенность» и «доверие», это продукт того, что страна делает и говорит. Проблема в том, что нет единого мнения о том, какие сочетания того, что страна делает и говорит, когда и как она это делает и говорит, делают ее угрозы и побуждения более или менее правдоподобными.

Критика в то время и после решения Обамы не наносить удары по Асаду в 2013 г. включала утверждения о том, что это было особенно разрушительным, поскольку предполагало угрозу применения военной силы; снизил доверие вооруженных сил США к главнокомандующему; сделал Асада более склонным к упорству в своем плохом поведении; создали разрешительные условия, позволившие России действовать в Крыму и на Украине; повысило вероятность того, что Соединенным Штатам бросят вызов; и уменьшил уверенность союзников США повсюду в стабильности обязательств США. Этот длинный список контрабандой проталкивает заявления о том, что доверие действует во времени, между действующими лицами и проблемными областями и не зависит от контекста. Согласно этой логике, все неудачи в реализации угрозы имеют одинаково плохие последствия сегодня и в будущем. Ущерб, кроме того, наносится независимо от вовлеченных субъектов, поставленных на карту интересов, причин отступления или достижения политических целей (как, по словам Обамы, произошло с выводом большей части сирийского арсенала химического оружия, несмотря на то, что, возможно, из-за – его неприменения силы).Многие из этих предположений были проверены на основе исторических данных, но мало что было расчищено, и результаты то подтверждали, то опровергали их.

Связанный набор объяснений неудач государств, обладающих подавляющей властью, в достижении своих целей фокусируется на решимости, под которой понимается готовность принять затраты для достижения желаемого результата. В частности, объяснения, сосредоточенные на решимости, подчеркивают, что более слабый участник обмена обычно имеет серьезные интересы, которые на самом деле могут быть экзистенциальными. У сильного государства, напротив, на карту поставлены интересы, достаточно серьезные, чтобы заняться этим вопросом, но все же не такие серьезные, как мотивы претендента. Это несоответствие предполагает, что более слабая сторона будет очень сопротивляться принуждению — на карту поставлены ее жизненно важные интересы, ради которых она, вероятно, будет готова терпеть боль даже в течение длительных периодов времени. Более того, поскольку этот дисбаланс интересов распознается до начала военных действий, относительная решимость может бесполезно взаимодействовать с убеждениями в надежности более сильного государства.То есть разумно заключить, что, несмотря на бахвальство, демонстрацию силы и даже ограниченное применение силы, когда дело доходит до драки, более сильный актор либо не доводит дело до конца, либо будет делать это только до тех пор, пока это необходимо. страдает практически бесплатно. Эта динамика может быть особенно мощной в либеральных демократиях, где лидеры государств ограничены предпочтениями голосующего населения.

Действительно, в эпоху после окончания холодной войны Соединенные Штаты приобрели неудачную репутацию страны с низкой терпимостью к затратам — если не на сокровища, то на кровь американцев.Трудно сказать, что США не заработали такую ​​репутацию в этот период, учитывая их неоднократные сокращения, нерешительность в ответ на угрозы и прямые заявления о нежелании использовать наземные войска для достижения внешнеполитических результатов. Отношение эксперта по Балканам Уильяма Дерча в этой книге к усилиям США по принуждению Слободана Милошевича в 1990-х годах (см. Главу 6) хорошо иллюстрирует, как чувствительность администрации Клинтона к затратам, особенно ее нежелание жертв, приводила к уклонениям и полумерам, которые неоднократно оказывались неэффективными. , отрицательно сказалось на восприятии решимости США и тем самым способствовало затягиванию конфликта, что дорого обошлось боснийскому и косовскому населению.

Третье объяснение того, почему Соединенные Штаты не добивались частых или легких успехов в области принуждения в период после «холодной войны», предполагает, что значение имеют характеристики целевого актора: его институты управления, его внутренняя и региональная культура, а также личности его руководителей. Это предположение, конечно, имеет значительную интуитивную привлекательность — кажется очевидным, что темперамент, культурно опосредованное мировоззрение и характер того, кто отвечает, и за что они отвечают, имеют значение.

Это рассуждение может означать, что результаты полностью зависят от людей; не существует обобщающих принципов или практик принуждения, которые с большей или меньшей вероятностью принесут успех в каждом конкретном случае. Однако такая категоричная интерпретация оказывает медвежью услугу реальным следствиям аргумента, которые являются одновременно и более тонкими, и более полезными.

Например, в своем вкладе в эту книгу ученый и бывший сотрудник разведки Кеннет Поллак поднимает вопрос об особенностях лидерства, влияющих на результаты внешней политики (см. главу 5).Хотя заключение о том, что США не удалось принудить Саддама Хусейна в 1990-х годах, стало почти стандартным утверждением либо потому, что усилия США были недостаточно сильными, либо потому, что Хусейн был совершенно иррационален и, следовательно, не поддавался принуждению, подробное исследование Поллаком военных действий США в этот период приводит к другой урок. Действительно, работа Поллака выдвигает в качестве альтернативы предположение, что, хотя Хусейн страдал, по крайней мере, от отрицания и, самое большее, от заблуждений, у него, тем не менее, был приоритетный порядок интересов, включая внутренний политический контроль, региональное положение и, конечно же, выживание режима, и что он вел себя в соответствии с этим приказом.Таким образом, этот случай убедительно свидетельствует о том, что Соединенные Штаты плохо понимали, а тем более манипулировали структурой стимулов Саддама.

Таким образом, сутью принудительного действия является общение. Это уменьшение неуверенности противника не только в возможностях США, о которых мало кто сомневался в эпоху после окончания «холодной войны», но и в их готовности понести затраты для достижения желаемого результата.

Можно с уверенностью предположить, что политики США к настоящему времени хорошо осознают важность решимости и доверия, и что повторение прописной истины не приводит ни к чему иному, как к вопросу. То есть потребность, которую необходимо удовлетворить, состоит в том, чтобы определить конкретные модели поведения и действия, которые более эффективны, чем другие, для выражения решимости и установления доверия.

Существует обширная и постоянно растущая литература по коммуникациям, часто называемым сигнализацией, в международных отношениях, которая богата теоретически и все чаще подвергается эмпирическому исследованию. Эти работы привели к ряду логических и интуитивных предположений о том, как инструменты внешней политики, особенно, но не исключительно, военные, могут использоваться для наложения собственных издержек и тем самым подтверждать серьезность намерений.Хотя цель этой работы не состоит в том, чтобы явно проверить какую-либо из этих теорий или парадигм, частью которых они являются, многие из высказанных ими предложений, наряду с анекдотичными и общепринятыми мнениями, используемыми в дискурсе государственной политики, связаны с анализы, содержащиеся в последующих главах. Результаты иногда бывают неожиданными, указывая, по крайней мере, на то, что можно многое выиграть от расширения масштабов исследования, представленного здесь.

Поиск успешных принудительных стратегий

У этой книги две основные цели.Во-первых, предоставить информацию об условиях, при которых определенные типы, размеры и использование вооруженных сил США увеличивали или уменьшали вероятность принудительного успеха в период 1991–2018 годов. Во-вторых, определить, как использование вооруженных сил США было или не было интегрировано с другими инструментами внешней политики таким образом, чтобы повышать или подрывать доверие к США, точно или неточно отражало решимость США и как хорошо или плохо обращалось к целевому актору. ценности и цели.Есть надежда, что знание этих прошлых событий хорошо послужит лицам, принимающим решения, поскольку они оценивают современные условия и выбирают, какие инструменты использовать, когда их использовать и как их использовать для достижения целей национальной безопасности США.

В следующих главах рассматривается весь спектр предвоенной деятельности, предпринятой вооруженными силами Соединенных Штатов в 1991–2018 гг. Это включает в себя описание в Главе 2 таких долгосрочных мероприятий, как размещение и присутствие за границей, среднесрочные обязательства, такие как помощь партнерам в области безопасности и программы обучения, регулярные и рутинные мероприятия, такие как зарубежные учения, и инициативы, такие как посещения портов и облеты самолетов. , среди прочих.Несмотря на то, что основное внимание в книге уделяется действиям перед началом войны, было бы ошибкой не учитывать огромные усилия, предпринятые вооруженными силами США для разгрома террористических групп по всему миру, поэтому в главе 2 также рассматриваются масштабы и размах этих действий. операции.

Установив этот контекст, в книге затем исследуется набор опубликованных нестандартных, принудительных военных действий, которые использовались для достижения конкретных целей по отношению к конкретным субъектам в период 1991–2018 годов. Эти примерно 100 примеров усилий США по сдерживанию и принуждению других подвергаются статистическому анализу, чтобы выявить взаимосвязь между военными действиями США, целевыми субъектами, спорными интересами, экономическим и политическим контекстом и тем, достигли ли Соединенные Штаты своих целей.Анализы иногда приводят к неожиданным выводам о комбинациях военных, политических и экономических действий США, которые оказались более или менее успешными для достижения целей США в различных контекстах. Эта информация может предоставить полезные точки для сравнения лицам, принимающим решения, обдумывающим, следует ли использовать вооруженные силы как часть стратегии принуждения сегодня и в будущем, и если да, то каким образом.

Выводы, полученные в результате статистического анализа, дополняются в главах 4–9 углубленными нарративными исследованиями важных принудительных обменов.Случаи не были выбраны для проверки каких-либо конкретных гипотез, а тем более более широкой теории о военном принуждении США в период 1991–2018 годов. Вместо этого авторы могли свободно исследовать американское общение, доверие и решимость по своему усмотрению. Таким образом, эти главы несколько различаются по стилю и подходу, но каждая из них посвящена важным примерам военного принуждения США и была написана экспертом, обладающим знаниями в предметной области, полученными благодаря непосредственному опыту и годам обучения.

Алекс Боллфрасс (глава 4) рассматривает военные действия США – как угрожаемые, так и осуществляемые – по отношению к Сирии во время администраций Обамы и Трампа.Располагая эти события в более широком контексте интересов США на Ближнем Востоке, в главе подчеркивается роль в принуждении процессов внутреннего управления и межличностных противоречий, последствия неопределенности в отношении интересов и мотивов целевого актора и – в форме капитализации Россией на импровизированном предположении госсекретаря Джона Керри о том, что химическое разоружение могло бы разрешить спор — о случайных преимуществах случайной дипломатии.

Кеннет Поллак (глава 5) представляет другой взгляд на принуждение США на Ближнем Востоке в период с 1991 по 2018 год, предоставляя подробный и экспертный анализ военной деятельности США в отношении Ирака и Ирана.В дополнение к аккуратному соединению воедино непослушных нитей ближневосточной политики и роли США в них, Поллак приводит убедительные доводы в пользу отрицательного влияния на военное принуждение не отсутствия информации об интересах и мотивах цели, а скорее неадекватное понимание этого. Действительно, трудно отложить главу Поллака, не признав, что восприятие США Ирака Саддама Хусейна и, следовательно, их стратегии принуждения были результатом предвзятости подтверждения, а не тщательного анализа в ущерб целям США.

Отношение Поллака к взаимодействию США с Ираном, напротив, предлагает точку зрения двух государств, сближающихся друг с другом с осторожностью, причем оба по очереди принимают на себя потенциально провокационные действия, а не рискуют эскалацией. Отчет Поллака предполагает, что поведение Ирана в этот период отражало как уважение к военной мощи США, так и признание со стороны его руководства того, что от управления отношениями можно выиграть больше, чем от их разжигания. И наоборот, поведение США то и дело определялось заботами о других местах и ​​желанием не втягиваться в еще один театр конфликта, особенно с режимом, который показал себя как дееспособным, так и решительным.Стоит отметить, поскольку Соединенные Штаты заглядывают в будущее, что тщательное отслеживание событий Поллаком указывает на то, что большинство достижений США были достигнуты, особенно в отношении ядерной программы Ирана, когда их политика заключалась либо в санкциях, либо в участии в военная деятельность, но не то и другое одновременно.

На Европейском театре военных действий Уильям Дарч (глава 6) представляет главу, полную проницательных наблюдений о выборе, сделанном Соединенными Штатами и их союзниками по НАТО в их усилиях по принуждению югославского лидера Слободана Милошевича. Однако рассказ Дурча о событиях в Боснии и Косово отнюдь не просто указывает на последующие оперативные ошибки. Он также свидетельствует о том, что два стратегических заблуждения объединились, чтобы продлить трагически жестокий период в европейской истории. Первым было убеждение Милошевича в том, что альянс НАТО может быть расколот, призрак, которого он придерживался до тех пор, пока истинное превосходство доказательств не убедило его в обратном. Вторым было непонимание США/НАТО исторического наследия и инструментальных интересов, которые мотивировали действия Милошевича.Эти взаимные заблуждения создали порочный круг, в котором Соединенные Штаты и НАТО использовали большое количество кинетической силы, но в неправильных местах и ​​способами, что только подтвердило веру Милошевича в отсутствие согласованности и стойкости НАТО, и поэтому насилие продолжалось.

Томас Райт (глава 7) также поднимает в своей главе вопрос о сотрудничестве США и НАТО, особенно в контексте усилий по сдерживанию России. Райт резко описывает политические позиции, процессы и поведение США до, во время и после успешных авантюр России в Крыму и на востоке Украины.Особого внимания заслуживает его резкое замечание о том, что Соединенные Штаты были нерешительны и медлительны, двусмысленны в своих выражениях приверженности дальним флангам НАТО и ближнему зарубежью, но все же готовы увеличить свое военное присутствие, провести военные учения и увеличить оборонные расходы НАТО. Таким образом, эта глава эффективно провоцирует вопрос о том, как долго Соединенные Штаты будут в состоянии поддерживать этот тип стратегической двусмысленности, и, если ответ будет недолгим, каковы будут надлежащие средства правовой защиты.В самом деле, трудно не думать о том, что Соединенным Штатам вскоре придется определить, что лучше всего отвечает их целям сдерживания в Европе: более широкое постоянное присутствие, оперативная совместимость НАТО, так называемое динамическое применение сил или что-то совершенно другое.

Наконец, Майкл Чейз (глава 8) обращает внимание на действия США, направленные на недопущение войны, используемые для связи с Китаем. Так же, как Россия продемонстрировала, что удача — это когда подготовка встречается с возможностью, Китай продемонстрировал степень стратегического терпения и степень оперативного творчества, которые ставят перед Соединенными Штатами новые и революционные задачи.Отслеживая взаимосвязь между нетрадиционными действиями Китая и более традиционными ответными действиями США, глава Чейза представляет собой предостережение в отношении чрезмерного наделяния военной деятельности США ожиданиями немедленного успеха, в той же мере, в которой она является призывом к Соединенным Штатам понять краткосрочные перспективы. взаимодействия в долгосрочном стратегическом контексте, в котором реальной валютой является меньший военный потенциал и большее региональное влияние.

В совокупности этот сборник подробных работ не только добавляет историческую глубину и богатство важным принудительным событиям, но и выдвигает на передний план важные уроки принудительной стратегии.В каждом исследовании отмечаются случаи, когда сообщение США о желаемом поведении целевого субъекта было двусмысленным или напыщенным, а иногда и тем, и другим — характеристики, которые, как подсказывает здравый смысл, препятствуют точной интерпретации требований, а тем более поведенческому соблюдению. В каждом исследовании отмечается важность понимания, насколько это возможно, интересов и ценностей, которые мотивируют поведение объекта. Каждое исследование выявляет контекстуальные характеристики — союзы, экономические отношения, динамику власти, — которые могут повлиять на результат любого немедленного принудительного обмена.И в каждом исследовании подчеркивается, что принуждение требует тщательной координации множества инструментов воздействия; Одной только военной мощи было недостаточно для достижения целей политики США, кроме войны.

Результатом этого исследования является не новая теория принуждения, не типология, связывающая психологию лидерства с принуждением, не руководство по усилению национальной решимости или протокол жестких и быстрых правил, соблюдение которых гарантирует принудительный успех. Однако каждая глава содержит отдельные уроки; и они, сведенные воедино в заключительной главе, предлагают руководство по построению эффективной стратегии принуждения.

Потребность в таких стратегиях снова становится острой, поскольку Соединенные Штаты сталкиваются с менее гибкой и все более оспариваемой международной средой. Нереалистично полагать, что вскоре мир будет населен только государствами, довольными статус-кво, и было бы безответственно со стороны руководства США вести себя так, будто обладания самой боеспособной боевой силой в мире достаточно, чтобы решить все проблемы. спектр межгосударственных трений и конфликтов. Соединенные Штаты должны быть готовы справиться с провокациями, инкрементализмом и неповиновением.Этот императив соседствует с вездесущим призраком межгосударственной войны. Нахождение на грани между ними потребует от лиц, принимающих решения, большой осторожности при разработке политики, включающей использование вооруженных сил США, и строгой дисциплины при ее реализации. Последствия неудачи в любом случае могут быть серьезными.

Отзывы

«Так часто новые версии не дотягивают до выдающихся предшественников. В этом случае мы видим великолепие, основанное на великолепии, поскольку основополагающая работа Force Without War доведена до настоящего времени энергичной командой ученых и практиков. Этот новый том, несомненно, станет популярным учебником в военных колледжах и академиях нашей страны. Будучи командующим боевыми действиями в Латинской Америке в Южном командовании США, а затем, в течение четырех лет в качестве верховного главнокомандующего объединенными силами НАТО, я часто обращался к оригинальному исследованию — эта новая книга осветит путь, который предстоит пройти моим преемникам в высшем командовании».

Адмирал Джим Ставридис (USN в отставке)  

«Эпоха после холодной войны скоро будет такой же длинной, как и холодная война. Военное принуждение и внешняя политика США как нельзя более своевременно. Это не только мастерское обновление классического исследования, но и тщательная и всесторонняя оценка актуальности — реальной и предполагаемой — американской военной мощи в мире, где интересы, противники и конфликты взаимодействуют более сложным образом, чем когда-либо. ”

Ричард К. Беттс, Колумбийский университет, США  

«Этот впечатляющий отредактированный том обновляет одну из классических книг о принуждении как инструменте внешней политики США, доводя Сила без войны до наших дней и предоставляя ключевые уроки на будущее. Он сочетает статистический анализ с подробными исследованиями конкретных случаев, написанными известными экспертами, чтобы показать, где и как военное принуждение может помочь в достижении национальных целей США, не прибегая к широкомасштабным военным операциям. Его выводы будут особенно полезны для политиков, которым поручено ориентироваться в сегодняшней неспокойной стратегической среде и находить способы успешно конкурировать с Россией, Китаем и другими странами, не перерастая в большую войну».

Нора Бенсахель, Школа перспективных международных исследований Джона Хопкинса, Вашингтон, округ Колумбия, США, и пишущий редактор War on the Rocks

«Опираясь на работу, которую Барри Блехман, Стивен Каплан и их коллеги проделали в одном из лучших оборонных исследований 1970-х годов, Force Without War , эта команда Stimson 21-го века снова задала вопрос, основываясь на более поздних случаях (и даже более строгой методологии): «Насколько хорошо развертывание или использование американской военной мощи служит заявленным целям Соединенных Штатов в различных кризисах по всему миру?» измеримых результатов, а не расхваливать общие результаты внешней политики. Другими словами, эта книга представляет собой своего рода аналитическое и фальсифицируемое исследование, которое характеризует лучшее из современной социальной науки, но с сообразительностью и практичностью вашингтонских инсайдеров, которые понимают, как на самом деле строится внешняя политика США. Оказывается, сила «работает» примерно в половине случаев. Возможно, еще более интересны выводы книги о том, когда сила наиболее эффективна, а когда нет. Например, отправка одного авианосца в кризис оказывается примерно такой же эффективной, как отправка нескольких.И развертывание сил США плечом к плечу при активном участии союзников также имеет большое положительное значение. Выводы дают чрезвычайно полезную информацию для политиков, решающих, когда и следует ли направлять вооруженные силы США для сдерживания или принуждения американских противников».

Майкл О’Хэнлон, Брукингский институт, Вашингтон, округ Колумбия, США  

NSC-68 Цели и программы США в области национальной безопасности

NSC 68: Цели и программы США в области национальной безопасности

VI. Намерения и возможности США – фактические и потенциальные

А. ПОЛИТИЧЕСКИЕ И ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ

Наша общая политика в настоящее время может быть описана как направленная на укрепление мира. среда, в которой американская система может выжить и процветать. Поэтому он отвергает концепцию изоляции и подтверждает необходимость нашего позитивного участия в мировом сообществе.

Это широкое намерение охватывает две дополнительные политики.Одна из них – это политика, которую мы, вероятно, преследовать, даже если бы советской угрозы не было. Это политика, направленная на развитие здорового международное сообщество. Другая — политика «сдерживания» советской системы. Эти двое политики тесно взаимосвязаны и взаимодействуют друг с другом. Тем не менее различие между они в основном действительны и способствуют более ясному пониманию того, что мы пытаемся сделать.

Политика стремления к здоровому международному сообществу – долгосрочная конструктивная усилий, которыми мы занимаемся. Именно эта политика привела к тому, что мы активно поддерживали ООН. Это, конечно, главная причина наших длительных усилий по созданию и Теперь разработайте межамериканскую систему. Оно, равно как и сдерживание, лежало в основе наших усилий по восстановить Западную Европу. Большая часть нашей международной экономической деятельности также может быть объяснена с точки зрения этой политики.

В мире поляризованной власти политика, направленная на развитие здорового международного сообщества более чем когда-либо необходимы для нашей собственной силы.

Что касается политики «сдерживания», то она стремится всеми средствами, кроме войны, (1) заблокировать дальнейшего расширения советской власти, (2) разоблачить ложность советских претензий, (3) вызвать ослабление контроля и влияния Кремля и (4) в целом, так что взращивайте семена разрушение внутри советской системы, что Кремль доведен, по крайней мере, до изменения своего поведение, соответствующее общепринятым международным стандартам.

Главным в этой политике было и остается то, что мы обладаем превосходящей общей властью в сами или в надежном сочетании с другими нациями-единомышленниками. Один из наиболее важных составляющая власти — военная мощь. В концепции «сдерживания» поддержание сильная военная позиция считается необходимой по двум причинам: (1) как окончательная гарантия нашей национальной безопасности и (2) как необходимый фон для проведения политики «сдерживание.«Без превосходящей совокупной военной силы, в наличии и легко мобилизуемой, политика «сдерживания», которая в действительности является политикой расчетливого и постепенного принуждения, больше не чем политика блефа.

В то же время для успешного проведения политики «сдерживания» важно, чтобы мы всегда оставить открытой возможность переговоров с СССР. Дипломатическая заморозка — и мы в одном теперь — имеет тенденцию сводить на нет сами цели «сдерживания», потому что в то же время усиливает напряженность что это делает советские опровержения и корректировки в сторону умеренного поведения более трудный. Это также имеет тенденцию сдерживать нашу инициативу и лишает нас возможности поддерживать моральный дух. господство в нашей борьбе с советской системой.

При «сдерживании» желательно оказывать давление таким образом, чтобы избежать, насколько это возможно, прямой вызов советскому престижу, чтобы сохранить возможность для СССР отступить перед давление с минимальной потерей лица и обеспечить политическую выгоду от провала Кремль уступать или использовать открывающиеся возможности мы оставляем за собой.

Нам не удалось должным образом реализовать эти два фундаментальных аспекта «сдерживания». в Перед лицом очевидного роста советской военной мощи наша относительно уменьшилась. Отчасти как побочным результатом этого, но и по другим причинам, мы сейчас находимся в дипломатическом тупике с Советский Союз, когда Кремль становится все смелее, когда мы оба угрюмо держимся за то, что есть, и мы сами сталкиваемся с трудными решениями.

При изучении наших возможностей уместно с самого начала задать вопрос — возможности для чего? Ответ нельзя констатировать исключительно в негативных терминах сопротивления кремлевскому замыслу. В него входят и наши возможности для достижения основной цели Соединенных Штатов и способствовать среде, в которой наше свободное общество может выжить и процветать.

Потенциально у нас есть эти возможности. Мы знаем, что они есть в экономической и военной областях.Потенциально они есть и в политической и психологической областях. Подавляющее большинство Американцы уверены, что система ценностей, которая вдохновляет наше общество, — принципы свобода, терпимость, важность личности и превосходство разума над волей — действенной и более жизненной, чем идеология, которая является топливом советского динамизма. В переводе на термины отношение к жизни других людей — наша система ценностей, возможно, может стать мощным призывом миллионам людей, которые сейчас ищут или находят в авторитаризме убежище от беспокойства, недоумения и незащищенность.

По сути, наша демократия также обладает уникальной степенью единства. Наше общество принципиально более сплоченной, чем советская система, солидарность которой искусственно создается с помощью силы, страх и благосклонность. Это означает, что выражение национального согласия в нашем обществе является обоснованным и на прочной основе. Это значит, что возможность революции в этой стране принципиально меньше, чем та, в советской системе.

Эти способности внутри нас составляют большую потенциальную силу в наших международных отношениях.То внутренний потенциал свидетельствовать о ценностях, которыми мы живем, обещает динамичное проявление всему остальному миру жизнеспособности нашей системы. Необходимая терпимость нашего мировоззрение, наши щедрые и созидательные импульсы и отсутствие алчности в наших международные отношения являются активами потенциально огромного влияния.

Вот наши потенциальные возможности. Между ними и нашими возможностями, которые в настоящее время используются представляет собой широкий разрыв нереализованной власти.Резким контрастом является ситуация в советском мире. Его возможности уступают возможностям наших союзников и нашим собственным. Но они мобилизованы недалеко от максимально возможная степень.

Полная власть, которая находится в американском народе, будет вызвана только через традиционную демократический процесс: этот процесс требует, во-первых, наличия достаточной информации об основных политические, экономические и военные элементы нынешней ситуации должны быть обнародованы, с тем чтобы может сформироваться разумное общественное мнение.Достигнув понимания вопросов сейчас противостоять этой республике, тогда американский народ и американское Правительству прийти к консенсусу. Из этого общего взгляда разовьется определение национальная воля и твердое, решительное выражение этой воли. Инициатива в этом процессе принадлежит Правительство.

Демократический путь труднее авторитарного, потому что в стремлении защитить и выполнить отдельного человека, это требует от него понимания, суждения и позитивного участия во все более сложные и актуальные проблемы современного мира. Он требует, чтобы он проявлял различение: что, проводя свободное исследование в поисках истины, он знает, когда ему следует совершить действие веры; что он различает необходимость терпимости и необходимость справедливого подавление. Свободное общество уязвимо в том смысле, что люди легко впадают в крайности. эксцессы постоянно открытого ума, выдающего желаемое за действительное, ожидающего доказательства того, что злой замысел может стать благородная цель, избыток веры превращается в предубеждение, избыток терпимости вырождается в потворство заговору и чрезмерное обращение к подавлению, когда более умеренные меры являются не только более подходящими, но и более эффективными.

Имея дело с диктаторскими правительствами, действующими тайно и быстро, мы также уязвимы в что демократический процесс обязательно работает открыто и в преднамеренном темпе. Слабые стороны в нашей ситуации очевидны и могут быть немедленно использованы. Этот Поэтому правительство не может позволить себе перед лицом тоталитарного вызова действовать в узком кругу. запас прочности. Демократия может компенсировать свою естественную уязвимость, только если она поддерживает явно превосходит общую мощность в ее наиболее всеобъемлющем смысле.

Сами достоинства нашей системы также в некоторых отношениях препятствуют нам в наших отношениях с нашими союзники. Хотя для нас является общим источником силы то, что наши отношения с нашими союзниками строятся на основе убеждения и согласия, а не принуждения и капитуляции, также очевидно, что несогласие между нами может стать уязвимостью. Иногда инакомыслие уходит корнями за границу, в ситуации, с которыми мы ничего не можем поделать.Иногда это возникает в основном из-за определенных слабостей внутри нас самих, с чем мы можем кое-что поделать, — с нашей природной порывистостью и склонностью ожидать слишком многого от людей, сильно отличающихся от нас.

Полные возможности остального свободного мира являются потенциальным приращением к нашим собственным возможностям. Это можно даже сказать, что возможности советского мира, именно возможности масс которым нечего терять, кроме своих советских цепей, — потенциал, который можно привлечь на нашу сторону.

Как и наши собственные возможности, возможности остального свободного мира превосходят возможности Советского Союза. система. Как и наши, они далеко не эффективно мобилизованы и задействованы в борьбе. против кремлевского замысла. Это происходит потому, что остальному свободному миру не хватает чувства единства, уверенность и общая цель. Это справедливо даже для самых однородных и передовых часть свободного мира — Западная Европа.

Поскольку мы сами демонстрируем силу, уверенность и чувство морального и политического руководства, так те же самые качества будут вызваны в Западной Европе.В такой ситуации мы также можем ожидать общее улучшение политического тона в Латинской Америке, Азии и Африке и реальные начинания пробуждения советского тоталитаризма.

В отсутствие утвердительного решения с нашей стороны остальная часть свободного мира почти наверняка стать деморализованным. Наши друзья станут для нас чем-то большим, чем обузой; они могут в конце концов стать положительным приращением к Советской власти.

Подводя итог, можно сказать, что возможности наших союзников в значительной степени зависят от нас самих. утвердительный решение вызвать потенциал внутри себя пробудит потенциальную силу внутри другие и добавить его к нашему собственному.

Б. ЭКОНОМИЧЕСКАЯ

1. Возможности. В отличие от военной экономики советского мира (ср. гл. В-Б), американская экономика (и экономика свободного мира в целом) в настоящее время направлена ​​на обеспечение повышение уровня жизни.Военный бюджет Соединенных Штатов составляет от 6 до 7 процентов их валовой национальный продукт (против 13,8% в Советском Союзе). Наш Североатлантический договор В 1949 году союзники [НАТ] направили на военные цели 4,8 процента своего национального продукта.

Эта разница в акцентах между двумя экономиками означает, что готовность свободного мира для поддержки военных действий имеет тенденцию к снижению по сравнению с Советским Союзом. там мало прямого инвестиции в производственные мощности для выпуска военной продукции и в рассредоточение. Есть относительно немного мужчин, проходящих военную подготовку и сравнительно невысокие темпы производства оружия. Однако, учитывая время, чтобы преобразовать в военные усилия, возможности экономики Соединенных Штатов, а также Западноевропейская экономика была бы огромной. Учитывая советский военный потенциал, вопрос, который может иметь решающее значение в случае войны, это вопрос о том, будет ли пришло время мобилизовать наши превосходящие людские и материальные ресурсы для военных действий (ср.Чс. VIII и IX).

Способность американской экономики поддерживать наращивание экономической и военной мощи в дома и помогать наращиванию заграницы ограничивается, как в случае с Советским Союзом, не столько способность производить как по решению о надлежащем распределении ресурсов на это и другие целей. Даже Западная Европа могла позволить себе выделить значительно большую долю своего ресурсы для защиты, если можно было бы заложить необходимый фундамент в общественном понимании и волеизъявлении, и если будет предоставлена ​​помощь, необходимая для покрытия долларового дефицита.

Несколько статистических данных помогут прояснить этот момент [Таблица 1].

В настоящее время Советский Союз выделяет почти 40 процентов своих валовых имеющихся ресурсов на нужды вооруженных сил. целей и инвестиций, большая часть которых приходится на вспомогательные отрасли промышленности. Подсчитано, что даже в в чрезвычайной ситуации Советский Союз не мог увеличить эту долю намного выше 50 процентов, или на одну четвертую. Соединенные Штаты, с другой стороны, выделяют только около 20 процентов своих ресурсы на оборону и инвестиции (или 22 процента, включая иностранную помощь), и небольшая часть его инвестиционные затраты направляются в вспомогательные отрасли промышленности.В чрезвычайной ситуации Соединенные Штаты может выделить более 50 процентов своих ресурсов на военные цели и иностранную помощь, или в пять-шесть раз больше, чем сейчас.

То же самое может быть выявлено статистикой использования важных продуктов. Советский Союз использует 14 процентов стали в слитках, 47 процентов первичного алюминия и 18,5 процентов сырой нефти для военных целей, в то время как соответствующие проценты для Соединенных Штатов равны 1. 7, 8.6 и 5.6. Несмотря на чрезвычайно большее производство этих товаров в Соединенных Штатах, чем Советский Союз фактически использует для военных целей почти в два раза больше стали, чем США и от 8 до 26 процентов больше алюминия.

Таблица 1 . Процент валовых доступных ресурсов, выделенных на инвестиции, национальную оборону и Потребление на Востоке и на Западе, 1949 г. (в процентах от общего количества)


Украина: конфликт на перекрестке Европы и России

Латинская Америка

Академический вебинар: Демократия в Латинской Америке

Патрик Деннис Дадди, директор Центра исследований Латинской Америки и Карибского бассейна и старший приглашенный научный сотрудник Университета Дьюка, ведет беседу о демократии в Латинской Америке. Эта встреча является частью проекта   Диамонштайн-Шпильфогель о будущем демократии . ФАСКИАНОС: Добро пожаловать на сегодняшнюю сессию серии академических вебинаров CFR Зима/Весна 2022 года. Я Ирина Фаскианос, вице-президент по национальной программе и связям с общественностью в CFR. Сегодняшняя дискуссия записывается, а видео и стенограмма будут доступны на нашем веб-сайте CFR.org/academic. Как всегда, CFR не занимает никаких институциональных позиций по вопросам политики.Мы рады, что Патрик Деннис Дадди сегодня с нами, чтобы поговорить о демократии в Латинской Америке. Посол Патрик Дадди является директором Центра исследований Латинской Америки и Карибского бассейна Университета Дьюка и преподает в Школе бизнеса Фукуа при Университете Дьюка и Школе государственной политики Сэнфорда. С 2007 по 2010 год он был послом США в Венесуэле при администрациях Буша и Обамы. До своего назначения в Венесуэлу посол Дадди был заместителем помощника госсекретаря по делам Западного полушария, а также работал в посольствах в Бразилии, Чили, Боливии, Парагвае, Доминиканской Республике, Коста-Рике и Панаме. тесно с Гаити.Так что я рад, что он сегодня с нами. Он прослужил почти три десятилетия на дипломатической службе. Он преподавал в Национальном военном колледже, читал лекции в Институте дипломатической службы Государственного департамента и является членом CFR. Итак, посол Дадди, вы привнесли в этот разговор весь свой опыт, чтобы обсудить этот очень маленький вопрос о состоянии демократии в Латинской Америке и о том, какой должна быть политика США. Это широкая тема, но я собираюсь передать ее вам, чтобы дать нам свое понимание и анализ.ДАДДИ: Что ж, добрый день или утро всем, кто подключился, и, Ирина, спасибо вам и другим людям в Совете за предоставленную мне возможность. Я думал, что начну с краткого вступления, частично основанного на моем собственном опыте в этом регионе, а затем оставлю как можно больше времени для вопросов. Для начала давайте вспомним, что президент Байден провел саммит по вопросам демократии в начале декабря, и, открывая этот саммит, он подчеркнул, что для нынешней американской администрации, в частности, защита демократии, по-моему, он сказал, является определяющей задачей. идет вперед.Теперь я, безусловно, присоединяюсь к этому утверждению, и я также хотел бы начать с напоминания людям, как далеко продвинулся регион за последние десятилетия. Я прилетел в Чили во время режима Пиночета, чтобы присоединиться к посольству в самом начале 1980-х годов, и я помню, что рейс Braniff Airlines, который доставил меня в Сантьяго, по сути, останавливался в каждом бурге и дорфе с аэропортом из Майами в Сантьяго. Раньше его называли молочным бегом. И практически в каждой стране, в которую мы приземлились, существовала военная диктатура, и права человека соблюдались скорее на словах, чем на самом деле.С тех пор все действительно существенно изменилось, и на протяжении большей части 80-х годов мы наблюдали довольно постоянное движение в направлении демократии, а несколько позже, в 80-х годах, во многих частях Латинской Америки также охват рыночно-ориентированной экономическая политика. Некоторое отставание было даже в начале нового тысячелетия. Но, тем не менее, тысячелетие открылось 11 сентября 2001 года подписанием в Лиме, ​​Перу, Межамериканской демократической хартии. Госсекретарь Пауэлл фактически находился в Лиме для подписания этого соглашения, которое было одобрено всеми странами региона, кроме Кубы.Это был большой шаг вперед для региона, который был синонимом сильной политики, военного правительства и репрессий. С тех пор отставание было значительным, и действительно, всего год или два назад, во время пандемии, Институт демократии и управления выборами или Избирательная администрация — кажется, он называется IDEA — отметил, что в большей части региона общественность проигрывала. вера в демократию как предпочтительную форму правления. Я бы сказал, более определенно, что реальное значение в последние годы имело ухудшение демократии в ряде стран и неспособность остального полушария что-либо с этим поделать, несмотря на тот факт, что полушарие в целом указали, что полное участие в межамериканской системе требует демократического управления и уважения прав человека.Венесуэла сейчас довольно непримиримо авторитарное правительство. То же самое и с Никарагуа, и в ряде других стран региона также наблюдается реальный спад. Я думаю, что было бы уместно спросить, учитывая прогресс, достигнутый, скажем, с начала 80-х по 2000 год, чем это объясняется, и я бы сказал, что есть ряд ключевых факторов. По большому счету, замечу, факторы внутренние. Иными словами, они проистекают из обстоятельств внутри региона и не обязательно являются следствием внешней подрывной деятельности.Бедность, неравенство, в некоторых случаях клановый капитализм, преступность, незаконный оборот наркотиков — эти вещи продолжают терзать целый ряд стран региона. Повсеместная коррупция — это то, с чем боролись отдельные страны, и в целом не удалось значительно сократить ее. По сути, управляемость как общее понятие, вероятно, объясняет или является тем заголовком, под которым мы должны исследовать, почему некоторые люди утратили веру в демократию. Вы знаете, в последнее время у нас было несколько очень интересных выборов.Давайте на время отложим в сторону тот факт, что, особенно с 2013 года, Венесуэла резко ухудшилась практически во всех отношениях — политическом, экономическом — с точки зрения показателей качества жизни и так далее, как и Никарагуа, и посмотрите, например, в Перу. В Перу были проведены свободные и честные — недавно состоялись свободные и справедливые выборы, которые привели к существенным изменениям в правительстве, поскольку новый президент, учитель, является фигурой левого толка. Теперь, я не думаю, что мы, коллективно или полушарие, в этом, конечно, нет проблем.Но что объясняет тот факт, что в такой стране, как Перу, наблюдались дикие колебания между цифрами левых и правых, и в последнее время, несмотря на десятилетие в основном устойчивого значительного макроэкономического роста, почему они приняли фигуру, которая так — в хотя бы в своей кампании так глубоко бросил вызов существующей системе? Я бы сказал, что это потому, что макроэкономический рост не сопровождался микроэкономическими изменениями — в основном бедные оставались бедными, а разрыв между богатыми и бедными в основном не уменьшался.Возможно, то же самое недавно произошло в Чили, стране, которая на протяжении десятилетий была мерилом, по которому часто оценивали качество демократии во всем остальном полушарии. Новый президент или президент — я думаю, он только что вступил в должность — избранный президент Чили — это молодой политический активист левого толка, который в прошлом выражал энтузиазм по поводу таких фигур, как Уго Чавес или даже Фидель Кастро, а теперь , как избранный президент, стал использовать более умеренную риторику.Но, опять же, в стране, которая, возможно, добилась наибольших успехов в сокращении бедности, тем не менее произошел резкий переход от более традиционной политической фигуры к тому, кто выступает за радикальные перемены, и страна находится на пороге — и в процессе пересмотра своей конституции. Как это объяснить? Я думаю, что в обоих случаях это связано с разочарованием электората в способности традиционных системных партий, можно сказать, обеспечить значительное улучшение качества жизни и значительное сокращение как бедности, так и неравенства доходов, и я отмечаю что неравенство в доходах сохраняется даже тогда, когда бедность иногда сокращается, и это особенно сложная проблема для решения. Так вот, мы также видели, просто чтобы привести третий пример, совсем недавно, в прошлые выходные, выборы в Коста-Рике, которые были хорошо организованы и результаты которых были безоговорочно приняты практически всеми политическими деятелями, и я указываю в Коста-Рику отчасти потому, что я провел там много времени. Я был свидетелем выборов на местах. Но какова реальность? Реальность такова, что на протяжении десятилетий, действительно, начиная с конца 40-х годов во время правления первого «Пепе» Фигераса, страна успешно предоставляла качественные услуги населению.Однако в результате, несмотря на то, что произошли изменения, не произошло серьезного ухудшения отношения страны к демократии или ее энтузиазма в отношении собственных политических институтов. Это делает его не совсем уникальным, но очень близким к уникальному в контексте Центральной Америки. Ряд других вещей, которые я хотел бы просто оставить с вами или предложить, которые мы должны рассмотреть сегодня. Итак, мы — на большей части территории Латинской Америки мы наблюдаем своего рода правдоподобно хорошо организованные выборы, но мы часто видим своего рода драматические проблемы, иногда для политических институтов, но часто для экономической политики, и эти проблемы привели к огромным колебаниям маятника в терминах. государственной политики от одной администрации к другой, что временами подрывало стабильность и ограничивало привлекательность региона для прямых иностранных инвестиций.Однако помимо этого мы также наблюдаем своего рода раскол региона. В 2001 году, когда была принята Межамериканская демократическая хартия — была подписана в Лиме — событие, которое, возможно, привлекло бы гораздо больше внимания, если бы в тот же день не произошло других событий — большая часть региона, я думаю, , как мы могли бы понять, был в значительной степени на одной странице в политическом и даже в некоторой степени экономическом, и большая часть региона восприняла идею — извините, я теряю сигнал здесь — большая часть региона приняла более глубокие и продуктивные отношения с Соединенными Штатами.Ситуация в Венесуэле, которая породила более — около 6 миллионов беженцев — это самая большая проблема беженцев в мире после Сирии, — в какой-то степени высветила некоторые изменения в отношении демократии. Первое — и я скоро закончу, Ирина, и дам людям возможность задавать вопросы, — первое — это разочарование и неспособность региона обеспечить, знаете ли, свои собственные мандаты, свое собственное требование, чтобы демократия быть, а демократическое управление и уважение прав человека быть условием участия в межамериканской системе. Кроме того, то, что мы видели, — это распад одной большой группы стран региона, которая пыталась способствовать возвращению к демократии в Венесуэле, известной как Лимская группа. Итак, мы видим, что приверженность демократии как реальности полушария в некоторой степени ослабла. В то же время мы все чаще рассматриваем регион как арену соперничества крупных держав. Вы знаете, только в последние дни, например, президент Аргентины Фернандес ездил на встречи и с российским руководством, и с китайским.Это не является проблемой по своей сути, но, вероятно, подчеркивает, в какой степени Соединенные Штаты являются не единственной крупной державой, действующей в регионе. У нас все еще может быть крупнейший инвестиционный фонд в регионе, но Китай сейчас является крупнейшим торговым партнером Бразилии, Чили, Перу, крупнейшим кредитором Венесуэлы. Я еще не коснулся Центральной Америки, и это особенно сложный набор проблем. Но я хотел бы отметить, что в то время как мы в Соединенных Штатах решаем целый ряд проблем, от беженцев до незаконного оборота наркотиков, мы также одновременно пытаемся углубить наши торговые отношения с регионом, отношения, которые уже очень важны для Соединенные Штаты. И, к сожалению, наше политическое влияние в регионе, я считаю, со временем ослабло из-за невнимательности в определенные моменты и из-за появления или появления новых и разных игроков, игроков, которые часто не особо интересуются местными политическими системами. меньше демократии как таковой. Так что, если позволите, я остановлюсь на этом. Как отметила Ирина, в течение тридцати лет я активно служил в этом регионе, и я был бы рад попытаться ответить на вопросы практически о любой из стран, конечно же, о тех, в которых я служил.ФАСКИАНОС: Итак, я собираюсь сначала пойти к Бабаку Салимитари. Если бы вы могли включить свой звук и сообщить нам о своей принадлежности, Бабак. Вопрос: Доброе утро, посол. Меня зовут Бабак. Я студент третьего курса UCI, и мой вопрос — вы упомянули ультралевых лидеров, которые приобрели большую популярность и власть в разных частях Латинской Америки. Еще один парень, который приходит на ум, — социалист из Гондураса. Но в то же время вы также наблюдали дрейф к крайне правым с такими президентами, как президент AMLO — у вас есть президент Болсонару — все они, по сути, противоположны людям в Гондурасе и, я бы сказал, в Чили. Так что же такое? Это страны, которые… я знаю, что они сильно отличаются друг от друга, но проблемы, с которыми они сталкиваются, такие как бедность, неравенство доходов, я думаю, незаконный оборот наркотиков, они существуют там, и они также существуют там. Почему возникли эти два разных рода полярностей — политические полярности возникли — возникли, возникли — ДАДДИ: Восстал. (Смеется.) В: — в этих странах? ДАДДИ: Это отличный вопрос. Замечу, во-первых, что я не вижу президента Мексики Лупеса Обрадора в качестве лидера правых.Он, конечно, — он, в основном, исходит из левых во многих отношениях и, по сути, популист, и я бы сказал, что популизм, а не какая-то правая / левая ориентация, часто является ключевым соображением. Возвращаясь к моему предыдущему комментарию о том, что я вижу народное недовольство правительствами в регионе, часто президент Болсонару избирался в период, когда общественная поддержка государственных институтов в Бразилии, особенно традиционных политических партий, была на особенно низкий уровень, верно. Было несколько крупных коррупционных скандалов, и его кандидатура казалась — по крайней мере, некоторым — своего рода тонизирующим средством для решения проблем, которые преследовали предыдущие правительства от Рабочей партии. Он, безусловно, правая фигура, но я думаю, что ключевой момент в том, что он олицетворял перемены. Я думаю, вы знаете, мой собственный опыт показывает, что в то время как некоторые лидеры в Латинской Америке черпают свои политические рецепты из определенной идеологии, избиратели, по сути, исходят из очень практических соображений.Смогло ли правительство, находящееся у власти, выполнить свои обещания? Жизнь стала лучше или хуже? Президент Пиньера в Чили был правым деятелем, которого многие считали консервативным сторонником рынка. ПТ в Бразилии — Рабочая партия — пришла слева. На смену обоим пришли фигуры с другого конца политического спектра, и я думаю, что это было скорее вопросом разочарования, чем идеологии. Я надеюсь, что это отвечает на ваш вопрос. ФАСКИАНОС: Я собираюсь ответить на следующий письменный вопрос от Террона Адлама, студента бакалавриата Университета штата Делавэр. По сути, можете ли вы обсудить взаимосвязь между изменением климата и будущим демократии в Латинской Америке? ДАДДИ: Ну, это всего лишь небольшое дело, но на самом деле важное. Дело в том, что особенно в некоторых местах изменение климата, по-видимому, подстегивает миграцию и бедность, и здесь в Дьюке есть люди — некоторые из моих коллег — и в других местах по всей стране, которые очень внимательно изучают связи между, в частности, засухой и другими формами изменения климата, восстановление после ураганов и так далее, нестабильность, безработица, снижение качества услуг.Перегруженные страны, например, в Центральной Америке иногда не оправляются от одного урагана до того, как обрушится другой, и это имеет внутренние последствия, но также имеет тенденцию усложнять и, возможно, ускорять перемещение населения из пострадавших районов в другие районы. Иногда эта миграция является внутренней, а иногда трансграничной. ФАСКИАНОС: Спасибо. Я иду рядом с поднятой рукой, Арнольд Вела. Если вы — вот вам. Вопрос: Добрый день, посол Дадди.ДАДДИ: Добрый день. В: Я Арнольд Вела. Несколько лет я служил на дипломатической службе, а сейчас на пенсии преподаю в правительстве в Northwest Vista College. Я думаю, вы указали на очень важный момент, а именно на экономическое неравенство и бедность, которые существуют в Латинской Америке, и, знаете, в этом случае я думаю, что Шеннон О’Нил приводит хорошие доводы в пользу сосредоточения по экономической политике. И мне было интересно, что вы думаете о том, как мы могли бы сделать это, например, с точки зрения иностранных инвестиций в развитие, которые могут сокращаться из-за тенденции искать внутреннее экономическое развитие в Соединенных Штатах.Но существуют ли другие механизмы, например, через министерство финансов США, финансовые способы борьбы с коррупцией? А как же Межамериканский банк развития? Следует ли расширить его роль не только в развитии инфраструктуры, но и в таких вещах, как микроэкономическое развитие, о котором вы упомянули? Спасибо. ДАДДИ: Вы знаете, как заместитель помощника госсекретаря, у меня фактически был экономический портфель для Западного полушария в течение нескольких лет в Государственном департаменте.Ясно, что торговля важна. Прямые иностранные инвестиции, я думаю, имеют решающее значение. Одна из вещей, которую мы должны помнить, когда говорим о прямых иностранных инвестициях, заключается в том, что, как правило, это частные деньги, правильно — это частные деньги, и это означает, что правительства и сообщества должны понимать, что для привлечения частных денег им необходимо установить условия, при которых инвесторы могут получать разумную прибыль и пользоваться разумной мерой безопасности. Это может быть очень, очень трудно в — Арнольд, как вы, вероятно, помните, в большей части Латинской Америки, например, в энергетическом секторе — а Латинская Америка обладает огромными энергетическими ресурсами — но энергетические ресурсы часто подвергаются своего рода ресурсного национализма.Итак, мой опыт показывает, что в некоторых частях Латинской Америки трудно привлечь инвестиции, которые могли бы иметь очень существенное значение, отчасти потому, что местная политика в значительной степени препятствует расширению прав собственности или участия в прибыли при разработке некоторых ресурсов. Тот факт, что эти вещи изначально не были разрешены в Мексике, привел к изменению конституции, чтобы разрешить как участие в прибылях, так и иностранное владение в некоторой степени определенными ресурсами.Инвесторы нуждаются в определенной мере безопасности, и это включает, среди прочего, уверенность в том, что существует разумное ожидание равного обращения в соответствии с законом, правильно. Таким образом, правовые положения, а также определение для привлечения иностранных инвестиций. Такие места, как — маленькие места, если хотите, такие как Коста-Рика, очень и очень успешно привлекают иностранные инвестиции, отчасти потому, что они усердно работали над созданием условий, необходимых для привлечения частных денег. Я хотел бы отметить — позвольте мне добавить еще одну мысль, и это часть проблемы в — я думаю, в некоторых местах было то, что мы в Соединенных Штатах часто называем клановым капитализмом.Нам нужно сделать так, чтобы конкуренция за контракты и так далее была действительно прозрачной и справедливой. Что касается международных институтов, то в США их много, иногда неизвестных в регионе, как, например, Агентство по торговле и развитию, которое продвигает, среди прочего, технико-экономические обоснования, и единственное условие для помощи со стороны TDA заключается в том, чтобы последующие контракты были честными и открытыми, а американским компаниям было разрешено конкурировать.Таким образом, ресурсы есть, и я, безусловно, поддержал бы большую концентрацию на Латинской Америке, и я думаю, что это может иметь реальное влияние. ФАСКИАНОС: Спасибо. Я собираюсь ответить на следующий вопрос — письменный вопрос — от Чейни Ховарда, который изучает бизнес в Университете Говарда. Вы говорили об эрозии демократического толчка в росте Латинской Америки, особенно с Lima Group. Что, по вашему мнению, должно произойти, чтобы новая сила была создана или поощрялась, чтобы помочь нациям объединиться и улучшить демократический рост? ДАДДИ: Ну, Лимская группа, которая была организована в 2017 году специально для того, чтобы выступать за восстановление демократии в Венесуэле, по существу распалась, поскольку страны стали больше смотреть внутрь себя, борясь, в частности, с ранним экономическим кризисом. последствия пандемии.Некоторые из вас помнят, что, например, в самом начале круизные лайнеры в Карибском море, по сути, перестали плавать. Ну, большая часть Карибского бассейна полностью зависит от туризма, верно. Таким образом, пандемия фактически привлекла внимание людей к их собственным внутренним проблемам. Я думаю, что у нас еще есть хорошие институты. Но я думаю, что нам нужно найти другие способы, кроме санкций, для поощрения поддержки демократии. В последние годы США особенно склонны не к интервенционизму, а к санкциям в отношении других стран.Хотя иногда — и я иногда сам выступал за санкции, в том числе в Конгрессе, в очень ограниченных обстоятельствах — я считаю, что мы должны быть готовы не только к санкциям, но и к поощрению. Нам нужна политика, которая предлагает столько же пряников, сколько и кнутов, и мы должны быть готовы к более активному участию в этом, чем мы делали это в последние пятнадцать лет. Некоторые из этих проблем возникли некоторое время назад. Так вот, одним особенно важным источником помощи в целях развития всегда был счет «Вызовы тысячелетия», и здесь есть ключевой вопрос, который, я думаю, в значительной степени ограничивает степень участия Корпорации «Вызовы тысячелетия», и это касается стран со средним уровнем дохода. не имеют права на их крупные программы помощи.Я думаю, нам следует вернуться к этому вопросу, потому что, хотя некоторые страны относятся к странам со средним уровнем дохода, если вы рассчитываете доход на душу населения только с использованием ВВП, страны с серьезными проблемами неравенства доходов, а также с бедностью не подходят, и я думаю, что мы должны рассмотреть формулы, которые позволили бы нам направить больше помощи в некоторые из этих стран. ФАСКИАНОС: Спасибо. Я собираюсь ответить на следующий вопрос от Кеннеди Химмела, у которого нет доступа к микрофону, студента Висконсинского университета в Грин-Бей.Кажется, есть неопровержимые доказательства того, что империализм США вел как тайную войну, так и сам менял режимы в странах Центральной Америки на протяжении прошлого века и нашего нынешнего. Наиболее заметным случаем стала операция «Кондор», пик которой пришелся на время администрации Рейгана. Вы предположили, что проблемы, преследующие эти страны, связанные преимущественно с правыми диктатурами, являются продуктом кланового капитализма, бедности и коррупции, которые являются внутренними проблемами. Считаете ли вы, что некоторые из этих проблем этих стран являются побочным продуктом вмешательства США и Запада, экономической войны, навязывания западного неолиберализма? ДАДДИ: Что ж, это хороший вопрос. Мой собственный опыт работы в этом регионе относится к началу 80-х годов. Я имею в виду, конечно, что во время холодной войны Соединенные Штаты были склонны поддерживать практически любое правительство, которое мы воспринимали или которое настаивало на том, что оно решительно антикоммунистическое. Вот уже несколько десятилетий США делают поддержку демократии основой своей политики в регионе, и я думаю, что мы в значительной степени вышли из — знаете, нашего более раннего периода либо интервенционизма, либо, в некотором смысле, иногда даже когда мы не были полностью — когда мы не были активны, мы были замешаны в том, что мы не применяли никаких стандартов, кроме антикоммунизма, со странами, с которыми мы были готовы работать.Это была настоящая проблема. Замечу, кстати, для всех интересующихся, что несколько лет назад, лет пять назад, если не ошибаюсь, Ирина, в Иностранных делах , издаваемом Советом по международным отношениям, серия статей в одном номере под названием «Что на самом деле произошло?», а для тех, кто интересуется тем, что на самом деле произошло в Чили во время правления Альенде, там есть статья человека по имени Дивайн, который фактически находился в посольстве во время переворота и работал, как он теперь признает, на ЦРУ. Поэтому я отсылаю вас к этому. В последние десятилетия я чувствую, что США, безусловно, пытались продвигать свои собственные интересы, но не занимались подрывом правительств, и большая часть экономического роста, которого добились некоторые страны, напрямую связана с тем фактом, что мы заключили соглашения о свободной торговле с большим количеством стран Латинской Америки, чем с любой другой частью мира. Я очень отчетливо помню, что через пять лет после заключения соглашения с Чили объем торговли в обоих направлениях — и, как следствие, не только занятость, но и вид валового дохода — следовательно, очень существенно увеличился; знаете, более чем на сто процентов.То же самое было и с Мексикой. Итак, вы знаете, у нас есть история в регионе. Я думаю, это во многом объясняется тем, что если посмотреть на политику США и понять, что это было — почти все преломлялось через оптику холодной войны. Но, знаете, прошло уже много десятилетий с тех пор, как это было. ФАСКИАНОС: Спасибо. Я иду к Элизабет Макдауэлл, у которой поднята рука. В: Привет. Я Элизабет Макдауэлл. Я аспирант факультета государственной политики Университета Дьюка.Посол Дадди, спасибо за ваш разговор. Я хочу задать вопрос о потенциальном компромиссе между хорошим управлением и… ДАДДИ: Я потерял твой звук. Пожалуйста, повторите. Q: Как мой звук сейчас? OK. Мой- ДАДДИ: Тебе придется повторить вопрос. В: Мой вопрос касается критических полезных ископаемых и металлов в регионе, и, по сути, эти металлы и полезные ископаемые, включая литий, кобальт, никель, медь и другие, необходимы для перехода к чистой энергии, и есть много стран, которые ввела новую политику, чтобы получить финансовую выгоду от запасов, поскольку эти полезные ископаемые очень распространены в регионе.И мой вопрос: считаете ли вы, что существует компромисс между устойчивым развитием и наличием полезных ископаемых, которые нам нужны по низкой цене, и возможностью стран извлекать экономическую выгоду из своих запасов природных ресурсов? ДАДДИ: Ага. Я не совсем уверен, как бы я охарактеризовал компромиссы. Но, знаете, как я упоминал, например, в отношении нефти и газа, но то же самое относится и к литию, кобальту и так далее, в большей части Латинской Америки ресурсы, которые находятся под поверхностью Земли, принадлежат нации, правильно.Они принадлежат нации. А в некоторых местах — я очень хорошо помню Боливию — в какой-то момент возникло огромное сопротивление строительству иностранной организацией трубопровода, по которому боливийский газ вывозился бы из страны. И это сопротивление уходит своими корнями в историю Боливии в том смысле, в каком оно было у большей части населения — что страна эксплуатировалась в течение пятисот лет, и они просто не доверяли разработчикам в обеспечении того, чтобы страна надлежащим образом участвовала в эксплуатации природных ресурсов. газовые ресурсы страны.Всего несколько лет назад другая — кажется, крупная компания — со штаб-квартирой в Индии открыла, а затем закрыла крупную операцию, которая должна была развиваться — я думаю, это тоже была добыча лития — в Боливии из-за трудностей, вызванных правительство. Я понимаю, почему эти трудности возникают в странах, которые подвергались эксплуатации, но учтите, что эксплуатация многих из этих ресурсов является капиталоемкой, и во многих из этих стран потребуется капитал из-за пределов страны.И поэтому страны должны найти способ как обеспечить разумный уровень компенсации компаниям, так и доход для страны. Так что это вызов, верно. Это вызов. В настоящее время в некоторых местах китайцы могут не только разрабатывать, но и вести бизнес, отчасти потому, что у них практически ненасытный аппетит на эти полезные ископаемые, а также на другие товары. Но долгосрочное развитие должно быть вертикально интегрированным, и это — и я думаю, что это потребует много внешних денег, и, опять же, некоторым странам придется выяснить, как это сделать, когда мы говорим о ресурсах, которые , в очень большой степени, рассматриваются как достояние нации.ФАСКИАНОС: Спасибо. Я собираюсь задать следующий вопрос Лии Пэррот, второкурснице Нью-Йоркского университета. Считаете ли вы, что сама глобализация, конкурентные глобальные рынки, борьба за влияние в регионе являются причиной роста популистского разочарования, о котором вы говорите? ДАДДИ: Хм. Интересный вопрос. Я полагаю, что это… вы знаете, связь есть. Просто чтобы дать своего рода интуитивный ответ, факт состоит в том, что существуют культурные различия на определенных рынках и регионах мира.Некоторые страны, вы знаете, по-другому подошли к развитию своих рынков труда, а также к торговой политике. Я бы сказал, что сегодня реальность такова, что мы не можем избежать глобализации, и ни одна страна не контролирует ее. Таким образом, странам, которым до сих пор не удавалось внедрить себя и добиться того же роста, что и в других странах, придется адаптироваться. Что мы действительно знаем из предыдущего опыта в Латинской Америке, так это то, что высокие тарифные барьеры — это не выход, верно, что это привело к слабости отечественной промышленности, повсеместной коррупции и, в конечном счете, к очень, очень хрупким макроэкономическим показателям. ФАСКИАНОС: Спасибо. Я собираюсь пойти рядом с Альберто Нахарро, аспирантом Университета Дюка Куньшаня. ДАДДИ: Ну. В: Привет. Добрый день. Спасибо за уделенное время. Мой вопрос касается Сальвадора. Я из Сальвадора, и я просто предоставлю краткий обзор. С момента вступления в должность президента и особенно в течение последних шести месяцев президент Букеле и Национальная ассамблея, в которой доминируют союзники Букеле, быстро предприняли шаги по ослаблению системы сдержек и противовесов, подрыву верховенства закона и кооптации судебной системы страны, консолидации власти в Исполнительный.Какой, по вашему мнению, должна быть роль Соединенных Штатов, если таковая имеется, в том, чтобы обратить вспять тенденции отступления от демократии в Сальвадоре? Учитывая недавние события, такие как внезапный отъезд временного посла США Жана Манеса из страны, могут ли Соединенные Штаты продолжать взаимодействие с Сальвадором, особенно в связи с тем, что Букеле укрепляет отношения с такими лидерами, как Си Цзиньпин и Эрдоган? ДАДДИ: Ну, во-первых, я помню, что посол Жан Манес, который, кстати, является моим старым другом, вернулся в Сальвадор в качестве поверенного, и я не уверен, что администрация Байдена действительно назначили нового посла. Я склонен думать, что важно помнить, что у нас есть посольства в столицах для продвижения интересов США, и что, когда мы закрываем эти посольства или прекращаем переговоры с принимающим правительством, это причиняет нам столько же вреда, сколько и им. В какой-то степени, я думаю, нас коллективно беспокоит то, что Сальвадор, по сути, находится на пути к авторитаризму. Отмечу, что Гондурас, Сальвадор и Гватемала, ни одна из этих троих, наряду с Никарагуа, не были приглашены на декабрьский Саммит демократии президента Байдена, и, знаете, вполне может быть, что США.С. должен изучить ряд стимулов для правительства, чтобы восстановить независимость судебной системы и уважение к разделению властей. Я, конечно, думаю, что это в интересах Соединенных Штатов, но это также и в интересах — в интересах региона. Вот почему в 2001 году весь регион собрался вместе, чтобы подписать Межамериканскую демократическую хартию. Как именно это должно быть реализовано — как мы должны реализовать — вы знаете, воля региона — это то, что, я думаю, правительства должны решать коллективно, потому что я считаю, что коллективные действия лучше, чем односторонние действия. Конечно, США не собираются вмешиваться, и в Сальвадоре уже действуют многие американские компании. Вы знаете, регион обнаружил, что восстановление демократии — защита демократии, восстановление демократии — очень, очень трудная работа в последние годы, и это не в последнюю очередь потому, что — это не только Соединенные Штаты, это остальные регион — даже санкции эффективны только в том случае, если они широко соблюдаются другими ключевыми игроками. И я не всегда уверен, что санкции — это выход.ФАСКИАНОС: Спасибо. Я собираюсь ответить на два письменных вопроса вместе, так как их так много. Первый от Молли Тодд из Технологического института Вирджинии. Там она кандидат наук. Размышляя о роли США в продвижении демократии в Латинской Америке, как вы объясняете поддержку США диктаторов в регионе? А затем Уильям Уикс из Университета штата Аризона — насколько влияние Китая способствует авторитарному правлению и препятствует демократии в Латинской Америке? ДАДДИ: Я в этом не уверен — сначала я отвечу на последний вопрос. Я не уверен, что активность Китая в регионе препятствует развитию демократии, но она позволила выжить некоторым влиятельным фигурам, таким как Николас Мадуро, выступая иногда в качестве альтернативного источника финансирования рынков для товаров местного производства, а также источника технологий и так далее, чтобы Соединенные Штаты и все остальное, что эвфемистически называют Западом, верно. Таким образом, Китай фактически обеспечил спасательный круг. Линия жизни, по моему опыту, не особенно идеологизирована. Вы знаете, русские в регионе часто кажутся заинтересованными в том, чтобы быть немного щепетильными, ткнуть нам пальцем в глаз и напомнить Соединенным Штатам, что они могут проецировать силу и влияние в Западном полушарии так же, как мы можем в Восточном Европы и Средней Азии.Но китайцы немного другие. Я думаю, что их интересы в основном коммерческие, и в целом они не заинтересованы в латиноамериканской демократии. Таким образом, демократичность не является условием для ведения бизнеса с Китаем. В более общем плане, я думаю, я бы сослался на свой предыдущий ответ. США, по сути, не поддерживали сильную фигуру (фигуры), возникшую в Латинской Америке в последние десятилетия. Но, знаете ли, тенденция принимать то, что многие в Латинской Америке называют caciques , или фигурами силачей — верхом на лошадях, — утвердилась в Латинской Америке, верно, — стала очевидной в Латинской Америке еще в девятнадцатом веке.В ХХ веке, начиная, скажем, в частности, после Второй мировой войны, мы, безусловно, смотрели на вещи больше через призму холодной войны, и я уверен, что не я один вспоминаю, что президент Франклин Делано Рузвельт в определенный момент, я думаю, это был 1947 год, сказал Анастасио Сомосе, что он был сукиным сыном, но, ну, он был нашим сукиным сыном. Я думаю, что такой подход к Латинской Америке давно отложен. ФАСКИАНОС: Спасибо. Я собираюсь пойти рядом с Гэри Прево.Вопрос: Посол, я разделяю ваш скептицизм по поводу санкций и задам очень прямой вопрос. Я считаю, что администрация Байдена в данный момент упускает реальные возможности для диалога как с Венесуэлой, так и с Кубой, отчасти из-за этого раздвоения мира на демократию и авторитаризм, чего администрация Обамы действительно избегала и, как мне кажется, в результате приобрел значительный авторитет и понимание в более широкой Латинской Америке. Поэтому я очень обеспокоен тем, что сейчас в обоих этих случаях упускаются возможности.ДАДДИ: Я не соглашусь с вами в одной части, отметив, что я уже — и, на самом деле, несколько лет назад я написал статью для Совета, в которой я говорил о желательности поиска выхода для Венесуэлы. Но я отмечаю, что многие из санкций, которые есть, были введены в отношении Венесуэлы, в частности, в течение определенного периода времени как республиканцами, так и демократами, и проблема для США, в частности, в отношении Венесуэлы заключается в том, что страна стала менее продуктивной, более авторитарной, они вытеснили 6 миллионов беженцев и легли тяжелым бременем почти на все другие страны субрегиона.Я не уверен, что США в данный момент упускают там возможность, и, если на то пошло, изменения, которые были внесены на Кубу или в политику в отношении Кубы администрацией Обамы, которые я одобрил, по большей части остались в силе. на месте администрацией Трампа, что достаточно интересно. Были некоторые изменения, но они не были столь драматичными, как надеялись многие, кто выступал против реформ Обамы, и которые хотели обратить их вспять. Так что это оба крепкие орешки. Я думаю, стоит хотя бы отметить, что сочетание некомпетентности, коррупции, авторитаризма, в частности, в Венесуэле, превратившей то, что когда-то было самой успешной демократией в регионе, в бессмыслицу или почти бессмыслицу, Я не уверен, понимаете, как мы справляемся с этим в данный момент.Но я, безусловно, поддерживаю идею поощрения диалога и поиска формулы, которая способствовала бы возвращению демократии. И, опять же, вы знаете, пожив в Венесуэле, я чувствую, что многие — вы знаете, венесуэльцы любят свою страну. Большинство из тех, кто уехал, сделали это не по своей воле или, знаете ли, от счастливого сердца, если хотите. Это люди, которые нашли условия на местах в стране невыносимыми. Что касается того, как мы реагируем на этот вызов, я не вижу в последнее время никаких новых мыслей по этому поводу.Но, конечно же, диалог является его частью. Точно так же и с Кубой у нас — вы знаете, мы видели пятидесятилетнюю политику, которая не сработала. Так что я надеюсь, что когда-нибудь в ближайшем будущем увижу свежие мысли о том, как действовать и на этом фронте. Вы знаете, сложно обойти то, что это не страны, которые уважают права человека, свободу слова, свободу прессы. На самом деле они носят репрессивный характер, поэтому сотни тысяч американцев кубинского происхождения живут в Соединенных Штатах, а миллионы венесуэльцев живут за пределами своих национальных границ.Это настоящая дилемма. Я бы хотел, чтобы у меня было решение, но у меня его нет. ФАСКИАНОС: У нас почти нет времени. У нас есть еще много письменных вопросов и поднятых рук, и я приношу свои извинения, что мы не сможем на них ответить. Но я собираюсь использовать свои полномочия модератора, чтобы задать вам последний вопрос. ДАДДИ: Угу. ФАСКИАНОС: Вы служили — о, это хорошо. Вы прослужили большую часть своей карьеры, более тридцати лет, в правительстве США, а теперь преподаете. Какой совет или что вы могли бы дать студентам по призыву о продолжении карьеры на дипломатической службе, и что вы говорите своим студентам сейчас и профессору или своим коллегам о том, как побудить студентов продолжать? Мы видели, что она стала менее привлекательной — стала менее привлекательной в администрации Трампа. Это может быть вверх — больше на подъеме. Но, конечно, опять же проблема с оплатой и частным сектором против государственного. Итак, какие мысли вы можете оставить нам? ДАДДИ: Ну, во-первых, по моему личному опыту, нет ничего лучше, чем быть американским дипломатом за границей. Мой личный опыт — вы знаете, восходит к 80-м годам. На самом деле я очень недолго был офицером ВВС в начале 70-х. Я думаю, что государственная служба по своей сути вознаграждается, в отличие от работы в частном секторе, где вы действительно можете влиять на отношения между людьми и нациями, и я думаю, что это очень, очень интересно.Я происхожу из семьи, знаете ли, состоящей, знаете ли, из юристов, в частности, в моем поколении, даже в следующем, и я знаю, что это может быть — такая работа или работа в частном секторе, в финансовом сообщество, каким бы оно ни было, также может быть очень захватывающим. Но дипломатия уникальна, и у человека также есть смысл делать что-то, что приносит пользу нашей стране и, хочется надеяться, миру. Рискуя снова быть легкомысленным, я всегда чувствовал, что я на стороне ангелов.Вы знаете, я думаю, что мы сделали много ошибок, но в целом наше участие в странах, в которых я работал, было положительным. ФАСКИАНОС: Замечательно. Что ж, на этой ноте, посол Патрик Дадди, спасибо вам за вашу службу этой стране. Большое спасибо за то, что поделились с нами своими мыслями. Я знаю, что это очень широко, чтобы охватить весь регион, и мы не отдали должное всем странам. ДАДДИ: И нам еще предстоит — и нам еще предстоит упомянуть Гаити, о котором я все время беспокоюсь.ФАСКИАНОС: Я знаю. Есть так много вещей, чтобы покрыть. Недостаточно времени, недостаточно часов в сутках. И мы ценим всех за ваше время, за то, что вы с нами, за ваши отличные вопросы и комментарии. Еще раз прошу прощения, что не до всех дошел. Но нам просто нужно, чтобы вы вернулись. Так что еще раз спасибо. Для всех вас наш следующий академический вебинар состоится в среду, 23 февраля, в 13:00. (ET) с Роджером Фергюсоном из CFR о будущем капитализма. Так что, как всегда, следите за нами в Твиттере на @CFR_Academic.Посетите сайты CFR.org, ForeignAffairs.com и ThinkGlobalHealth.org для изучения и анализа глобальных проблем. Мы распространим ссылку на издание Foreign Affairs , которое упомянул посол Дадди, чтобы вы могли ознакомиться с ним. И еще раз спасибо за ваше время сегодня. Мы ценим это. ДАДДИ: Было приятно. Спасибо. (КОНЕЦ

Вебинар с Патриком Деннисом Дадди 9 февраля 2022 г. Вебинары по академическому и высшему образованию

.