Содержание

‎Downwxlf в Apple Music

‎Downwxlf в Apple Music

СКОЛЬКО ИНТЕРЕСНОГО О СЕБЕ УЗНАЛ

Братаны, я столько интересного о себе узнал за последние месяцы. .. Хочу поделиться.
Вот это написали левые патриоты…
Максим Калашников

«…По нашим наблюдениям Калашникова нельзя назвать ни агентом влияния, ни простоватым ура-патриотом. Есть категория людей «на подхвате». Это литературная агентура, профессиональные писаки, состоящие на довольстве у той или иной группировки. Кургинян и Суриков — крупнейшие агенты влияния, напрямую связанные с иностранными кругами и влиятельными группами в б. СССР. Кучеренко не имеет таких связей, его роль скромнее — озвучивать установки, которые он получает от Сурикова, Баранова и, возможно, каких-то элементов в ГРУ, СВР и ВПК (например, Кугушев, Батчиков), союзников фарвестовцев. Роль Калашникова схожа с ролью Проханова, Нагорного, Делягина, Шурыгина. Это пиар-братия Фарвеста, их союзников и партнеров в ГРУ и других местах. Самостоятельного значения они не имеют…»

http://www.left.ru/2009/3/correspondence185.phtml
Проекты типа «Калашникова» создаются с целью дискредитации любых идей – левых, правых, центристских, экстремистских, каких угодно. Стоит вложить что-то им в уста, и все, можно хоронить. И мне искренне жаль те проекты и их авторов, которые перечислены в письме «Калашникова» Медведеву. Таких гомункулусов создавалось и создается немало. Сегодня они в изобилии бродят по патриотическим, левым и даже коммунистическим печатным и сетевым изданиям и всюду оставляют свои ядовитые следы. «Калашников» – только самый известный из них в данный момент.
Александр ФРОЛОВ. [22/09/2009
http://www.sovross.ru/modules.php?name=News&file=article&sid=56154

А это — «русские националисты»
Максим Калашников (М. К., Владимир Александрович Кучеренко, укр. — Володимир Олександрович Кучеренко, туркм. — хрен прочтёшь) — турко-хохол. Отец — из Одессы, мать — из Туркмении. Патриот, коммунист и Сын Империи. Люто и бешено ненавидит либерастов и ЕРЖ, а особенно тех, кто и то и другое. По образованию историк, по профессии журналист, писатель и публицист. Широко известен в узких патриотических кругах.
http://lurkmore.ru/%D0%9C%D0%B0%D0%BA%D1%81%D0%B8%D0%BC_%D0%9A%D0%B0%D0%BB%D0%B0%D1%88%D0%BD%D0%B8%D0%BA%D0%BE%D0%B2

Правовое управление Госдумы раскритиковало законопроект о праве на забвение

На сайте Госдумы опубликовано заключение Правового управления Госдумы на законопроект о так называемом «праве на забвение». Этот документ позволяет гражданам России добиваться от поисковых систем удаления ссылок на информацию об этих гражданах – в том случае, если они сочли ее недостоверной, неактуальной или распространяемой с нарушением законодательства. Исключение составляет только информация об уголовно наказуемых деяниях. Законопроект подразумевает, что поисковики будут удалять такие ссылки без судебного решения и что только в случае отказа гражданин должен будет обратиться в суд.

Описанные в законопроекте положения следует соотнести с 152-й статьей Гражданского кодекса, которая уже предусматривает право гражданина требовать удаления из интернета самой информации, а не ссылки на нее, говорится в заключении Правового управления Госдумы. Аналогичен и механизм реализации этого права в суде только в том случае, если гражданин докажет несоответствие указанных сведений действительности. «В связи с этим полагаем, что установление факта того, является ли распространяемая в сети интернет информация о гражданине достоверной или нет, относится к компетенции суда, а не оператора поисковой системы, и должно производиться в рамках иска к лицу, непосредственно распространяющему такую информацию», – говорится в заключении.

Точно так же поисковые системы не могут определять, какие события содержат признаки уголовно наказуемых деяний, а также о сроках привлечения к уголовной ответственности: все это тоже относится к компетенции суда и правоохранительных органов, указывает Правовое управление Госдумы.

Также юристы правового управления отмечают неясность понятия «неактуальная информация» о гражданине, которая утратила для него значение. «По нашему мнению, если информация утратила значение для заявителя, это не значит, что она утратила значение для других лиц и общества в целом, в связи с чем попытка ограничения свободного распространения такой информации может привести к нарушению конституционных прав других лиц свободно искать, получать, передавать, производить и распространять информацию любым законным способом», – говорится в заключении.

Кроме того, управление напоминает об уже принятых законодательных нормах, которые предусматривают другие ограничения доступа к информации, которая обрабатывается с нарушением законодательства о персональных данных.

Также управление считает, что цель ограничения доступа к незаконной информации – это полное удаление из сети этой информации, а не ссылок на нее, говорится в заключении. А именно этого в законопроекте о «праве на забвение» нет. Все эти замечания уже переданы в профильный комитет Госдумы по информполитике, следует из опубликованного документа.

Законопроект, дающий право гражданам удалять информацию о себе из поисковых систем, принимается в рекордные сроки. Документ был внесен в Госдуму в последних числах мая этого года, а в июне он уже был принят в первом чтении. Авторы документа – депутаты Алексей Казаков, Вадим Деньгин, Ольга Казакова и Леонид Калашников. Интернет-компаниям удалось добиться смягчения законопроекта: в частности, депутаты пообещали удалить из документа возможность удаления достоверной информации.

Andrei Tarkovsky’s Merger of Contemplative Style and Transcendental Substance Designed to Put Us in the Zone • Cinephilia & Beyond

 
By Koraljka Suton

‘Stalker’ is not a desperate film. I don’t think a work of art can be inspired by this sort of feeling. Its meaning must be spiritual, positive, it should bring hope and belief. I don’t think my film lacks hope. If this is true—it is not a work of art. Even if Stalker has moments of despair, he masters them. It is a kind of catharsis. It’s a tragedy but tragedy is not hopeless. This history of destruction still gives the viewer a glimmer of hope. It has to do with the feeling of catharsis. Tragedy cleanses man. Every image, even the most expressive one (and this is precisely what it ought to be) possesses a very significant and very distinct intellectual content. I like Stalker the most. He is the best part of myself and at the same time the least real one. Writer—who is very close to me—is a man who has lost his way. But I think he will be able to resolve his situation in the spiritual sense. Professor… I don’t know. This is a very limited character and I wouldn’t want to seek any similarities between him and myself. Although despite the obvious limitations he does allow a change of opinion, he has an open, comprehending mind. —Andrei Tarkovsky

Should the purpose of moviemaking be for viewers to emerge from the experience transformed? Is there a deep sense of transcendental meaning that has to permeate a motion picture for it to be considered true art? Must directors see their vocation as a mission to help bring about enlightenment if they are to call themselves true artists? If your answer to these questions was a resounding yes, you are probably in great awe of the legacy Russian director Andrei Tarkovsky left in his wake. A deeply and unapologetically spiritual man, the revered filmmaker believed that art was entrusted with “the task of resurrecting spirituality,” as he pointed out in his interviews. He viewed art as a mirror that served the purpose of reflecting back to humanity that which he perceived to be the ultimate truth—that man is, in essence, a spiritual being and life itself a process of realizing, owning and acting in accordance with that truth. The art he made was, therefore, always in alignment with his personal mission of awakening the viewers to that which makes up the very core of mankind. In that respect, it could be said that Tarkovsky was not unlike the titular character of Stalker, his 1979 movie that would not only become a cult science-fiction classic but would also be named one of the fifty greatest movies of all time by the British Film Institute in 2012. For much like Tarkovsky himself, the protagonist is an archetypal guide who feels called to lead (both the literal and metaphorical) way, thereby enabling his passengers to come into contact with themselves and, by extension, grasp the meaning of (their) life.

Loosely based on a short novel called Roadside Picnic (1972) written by Russian science-fiction authors Boris and Arkady Strugatsky, Stalker takes us into the distant future where the main character works as a ‘stalker’, i.e., a guide who leads people through a restricted site known simply as ‘the Zone,’ a place the laws of physics supposedly do not apply to due to alien activity that can be found amidst the natural landscape littered with human relics. Inside the Zone, a Room is said to exist—a Room that, when entered, fulfills the visitors’ deepest desires. We meet the Stalker (Alexander Kaidanovsky) who, after rejecting his wife’s (Alisa Freindlich) plea to abandon his vocation and stay home with her and their daughter (Natasha Abramova), accepts to guide two new clients, known only as the Writer (Anatoly Solonitsyn) and the Scientist (Nikolai Grinko), through the Zone and towards the Room. While traveling through the hazardous terrain, the three companions engage in meaningful discussions about each person’s reasons for seeking out the Room. The real question that Stalker poses pertains to the true nature of human desire, presenting us with the notion that we may very well be completely unaware of what it is that our innermost being desperately longs for. What if the Room does not give us what we consciously think we want, but rather what we subconsciously yearn for? And if that is the case, how willing are we to see the potential fulfillment of desires we are either completely unaware of or incapable of admitting to?

 
In Stalker, Tarkovsky beautifully shines light on the extent to which we as a species are both oblivious to and terrified of our own subconscious and the shadows that lurk beneath the surface. We do not know what it is that we do not know about ourselves and the notion that desires we are unaware of have the possibility to manifest has the potential of filling us with dread—for the fulfillment of said desires would indeed reveal who we truly are, as opposed to who we think we are or, better yet, who we believe we should be. The question is how prepared are we to abandon our fabricated self-concept and see our true reflection in the wish that will supposedly be granted? Or will it? In either case—would we dare risk it?

The Stalker would like nothing more than for all of the people he leads into the Zone to see their deepest desires fulfilled, for he believes that that would make them happy. Therefore, the meaning of his own life is rooted in his desire to ensure the happiness of others, even though there is no possible guarantee that the goal could ever be achieved. He is running on pure faith and wants his clients (just as Tarkovsky wanted his viewers) to run with him. But what happens if his desire is not fulfilled and he remains the only one who sees the possibility of man achieving happiness?

 
As Tarkovsky himself stated in his interviews, “the existence in the zone of a room where dreams come true serves solely as a pretext to revealing the personalities of the three protagonists.” This means that it is ultimately unimportant whether the passengers’ desires are subconscious or conscious and whether they do come true or not—what is important is how the characters respond to and act on such notions, thereby revealing to us, the viewers, their fears, values and priorities. And the same applies to us. For Tarkovsky gives no definitive answers as to whether the Zone and its Room of desires are the real deal, a myth or merely a story the Stalker had fabricated in order to have something to believe in, thereby infusing his life with meaning—we are meant to allow the Stalker to lead us through the Zone alongside the Writer and the Scientist, and witness our own personality being revealed to us as we are confronted with questions pertaining to what we believe, why we believe it and what we desire.

Tarkovsky’s Stalker has the astonishing capacity to reveal us to ourselves for the simple reason that the Zone is, in fact, a metaphor for life. Many a theory has been made about what the Zone symbolizes, especially given the fact that the movie was made during the Cold War, but the director himself dismissed all theories, and simply stated the following: “The Zone doesn’t symbolize anything, any more than anything else does in my films; the Zone is a zone, it’s life, and as he makes his way across it, man may break down or he may come through.” This explains why the paths that lead to the Room are changing inexplicably, why the Stalker makes a point out of not being able to return to a place that was left behind, even though belongings were accidentally abandoned and why he stresses that the security of the trip depends on the inner world of the traveler and the purity of their desires—for that which is internal has the tendency to manifest externally.

 
Four years before Stalker would ultimately see the light of day, Tarkovsky wrote in a 1975 diary entry: “How does a project mature? It is obviously a most mysterious, imperceptible process. It carries on independently of ourselves, in the subconscious, crystallizing on the walls of the soul. It is the form of the soul that makes it unique; indeed, only the soul decides the hidden ‘gestation period’ of that image which cannot be perceived by the conscious gaze.” For Stalker, the mentioned gestation period turned out to be an unexpectedly long one and the labor pains were more than excruciating.

If we refer to Tarkovsky’s published diaries, it is clear that the 1970s were a particularly harrowing decade for the auteur. His autobiographical movie The Mirror was not permitted to be screened outside of the Soviet Union and other projects he had had in mind (such as a film adaptation of Dostoyevsky’s The Idiot and the never-filmed script for Hoffmanniana, based on the life of German poet E.T.A. Hoffmann) were more than frowned upon by those who made the Soviet film policy. The filmmaker even pondered retiring from cinema and focusing solely on theater work. But ultimately, those years of agony and uncertainty eventually gave rise to the last film Tarkovsky would make in the Soviet Union before his intentional exile. It all started with the director reading Roadside Picnic and recommending it to filmmaker Giorgi Kalatozishvili, thinking that he might want to adapt it. But said director did not manage to obtain the rights to the movie and ended up deserting the idea. Then Tarkovsky started playing around with the thought of turning the novel into a film, which would allow him to utilize the Aristotelian unity of location, time and action that, in his own words, “permits us to approach truly authentic filmmaking.” The year 1976 saw the birth of the screenplay for Stalker, which was written by the novel’s authors themselves. And how much did the script and its source material end up having in common? As Tarkovsky so bluntly put it: “I must say, too, that the script of Stalker has nothing in common with the novel, Picnic on the Roadside, except for the two words, ‘Stalker’ and ‘Zone’. So you see, the history of the origins of my film is deceptive.”

 
Little did Tarkovsky know that the production of his fifth movie would be such a troubled one. The initial location he wanted Stalker to be shot in was near the city of Isfara in Tajikistan. Preparations for filming were well underway, when an earthquake that hit that particular region rendered the shoot impossible. After searching for locations in Turkmenistan, Georgia, Ukraine, Uzbekistan, Azerbaijan and Crimea, the director ultimately settled on Estonia: “a dilapidated ship repair yard, a crumbling hydroelectric station, an abandoned oil processing plant and other post-industrial ruins around the capital, Tallinn” as Stephen Dalton so poignantly described. The director and his cast and crew ended up spending the spring and summer of 1977 filming Stalker’s outdoor scenes. But upon their return to Moscow, it was discovered that the footage was a shade of dark green that rendered it unwatchable. Tarkovsky and his DOP Georgy Rerberg had namely shot the movie on a new Kodak 5247 stock that Soviet laboratories did not know how to develop properly. But the movie’s sound designer Vladimir Sharun said that Tarkovsky had a different theory: “Tarkovsky was certain the film was swapped. This newer Kodak which Gambarov sent specifically for Stalker was stolen and in some way or another ended up in the hands of a certain very well-known Soviet film director who was Tarkovsky’s adversary. And they gave Andrei a regular Kodak except that nobody knew about this and that’s why they processed it differently. Tarkovsky considered it a result of scheming by his enemies. But I think it was just the usual Russian sloppiness.”

Unfortunately for Tarkovsky, this was not the end of his troubles. The director’s relationship with his DOP had been on the decline even before the film stock fiasco. In the documentary film Rerberg and Tarkovsky: The Reverse Side of Stalker by Igor Maiboroda, it is stated that the DOP advised the director to do some rewrites, which Tarkovsky declined to do. They argued and Tarkovsky fired Rerberg. After coming to terms with the fact that the outdoor footage was unusable and two-thirds of the budget spent, Tarkovsky contemplated throwing in the towel, before ultimately deciding against it. He managed to persuade the film board to give him another 300,000 rubles to shoot a longer two-parter. This gave Tarkovsky the opportunity to go back to the script and manipulate the screenwriters, already exhausted by ceaseless rewrites, into proposing to ditch the sci-fi elements from their own story.

 
With a new script, a new budget and Leonid Kalashnikov as the new DOP, filming continued the following year. But Kalashnikov reportedly did not understand what the director wanted from him, thus abandoning the shooting of his own accord and remaining uncredited. He was in turn replaced with Alexander Knyazhinsky who reshot the entire movie. Further on-set tension ensued when filming was delayed due to a freak snowfall in the summer of 1978. As reported by Sharun, the cast and crew spent their time in a suburban hotel binge-drinking, which ended in Tarkovsky firing several crew members on account of them being “drunks.” He even sacked art director Shavkat Abdusalamov for “behaving like a bastard” and credited himself as art director.

The original footage shot by Rerberg was destroyed in a fire in 1988. But those who had seen it claim that it was beautiful despite the shade of dark green. The only sequence that was preserved by ultimately making the final cut was “the one that shows a kind of hurricane or dust storm blowing up on the heaving surface of the marshes” as described by Mark Le Fanu. This very sequence, along with a number of other ones, was shot near hazardous materials, with both the cast and the crew remaining unprotected. As Sharun put it: “We were shooting near Tallinn in the area around the small river Jägala with a half-functioning hydroelectric station. Up the river was a chemical plant and it poured out poisonous liquids downstream. There is even this shot in Stalker: snow falling in the summer and white foam floating down the river. In fact it was some horrible poison. Many women in our crew got allergic reactions on their faces. Tarkovsky died from cancer of the right bronchial tube. And Tolya Solonitsyn too. That it was all connected to the location shooting for Stalker became clear to me when Larisa Tarkovskaya died from the same illness in Paris.”

 
After finishing Stalker, Tarkovsky managed to shoot only two more films—Nostalghia (1983) in Italy and The Sacrifice (1986) in Sweden—before passing away at the age of fifty-four. That the making of a movie characterized by so many trials and tribulations (in all probability) ended up costing him and his co-workers their lives is nothing short of a tragedy. But even though the filmmaker’s time on Earth was cut short, he is, to this very day, hailed as one of the greatest directors of all time, an artist whose work was characterized by inspired mergers of contemplative style and transcendental substance. And despite the entire production process behind Stalker being a far cry from a walk in the park, the final cut turned out to be one of the most memorable, mesmerizing, exquisitely shot works of art ever to be captured on film. All of the sequences set outside the Zone were filmed in Sepia, while the inside of the Zone was shot in color—a perfect reflection of the Stalker’s perception of his own life, with his journeying into the Zone representing a life truly lived and the non-action that takes place outside of it a life wasted. In true Tarkovsky fashion, the takes are long and the camera movement subtle. With a running time of 163 minutes, the movie contains a mere 142 shots—the average length of a shot is more than a minute, with numerous shots lasting more than four minutes. The slow and deliberate pacing makes it so that Stalker effortlessly ventures into the territory of visual poetry, seamlessly capturing our attention and mercilessly pulling us into a world of deep introspection, while at the same time keeping us on our toes. For the Zone is both a place where all preconceived notions of what can be expected come to die and an intricate, yet seemingly chaotic maze that puts its visitors squarely in the realm of the unknown. Much like life.

Koraljka Suton is a member of the Croatian Society of Film Critics and has a master’s degree in German and English. For her thesis, she did a comparative analysis of Spielberg’s ‘Band of Brothers’ and ‘The Pacific’. Koraljka trained at a Zagreb-based acting studio for six years and fell in love with Michael Chekhov and Lee Strasberg’s acting techniques. She is also a contemporary dancer and a Reiki master who believes in the transformative quality of art. Read more »

 

“The first screenplay of
Stalker was closer to the novel and the film had a curious history. Half of it was already shot in fact when the exposed film was destroyed in the Mosfilm lab. Nobody would have allowed me to shot the film again had it not been the fault of a Mosfilm technician. One cannot repeat the same thing for the second time, that would have been beyond my stamina. Thus together with the authors we returned to our work on the screenplay… In this case some kind of law of equilibrium must have been at work, perhaps the Mosfilm disaster was not accidental. It was as if fate intervened in the sense the accident occurred precisely at the instant the film could have become insufficiently deep.” —Andrei Tarkovsky

 
Screenwriter must-read: Arkadiy Strugatskiy & Boris Strugatskiy’s screenplay for Stalker [PDF]. (NOTE: For educational and research purposes only). The DVD/Blu-ray of the film is available from the Criterion Collection and other online retailers. Absolutely our highest recommendation.

Loading…

 
Stalker, Smuggler of Happiness, by Tonino Guerra, 1979.

What does the word “Stalker” mean?
It is a word derived from the English verb “to stalk,” to approach furtively, very quietly. In the film it indicates the profession of those who cross the borders and penetrate into a forbidden Zone with a specific aim: a bit like a gangster, or a bootlegger, a smuggler. A Stalker is a sort of job that is handed down from generation to generation. Actually, it seems to me that the spectators should doubt not only the existence of other stalkers, but also the existence of the forbidden Zone. Perhaps even the place where wishes are realized is only a myth. Or a joke. Or perhaps it is only a fantasy of our protagonist. For the public this remains a mystery. The existence, in the Zone, of the “room” in which wishes are realized, serves only as a pretext to discover the personalities of the three protagonists of the film.

What kind of character is your Stalker?
He is an extremely honest man, clean, and, so to speak, intellectually innocent. His wife characterizes him as “blessed.” He guides men into the Zone to “make them happy,” as he puts it. He dedicates himself with the maximum disinterest, totally, to this idea. It seems to him that it is the only way to make men happy. His story is essentially that of the last idealist: that of a man who believes in the possibility of a happiness independent of man’s will and his efforts. His profession gives a total and exclusive meaning to his existence: like a priest in the Zone, the stalker leads men down there, so that they may become happy. Actually, nobody can maintain with precision if anyone effectively became happy or not down there. At the end of his voyage into the Zone, under the influence of those whom he is guiding, he loses his own faith: the faith in the possibility of making anyone happy. He is unable to find individuals capable of believing in this Zone, in the possibility of finding happiness, of reaching the “room.” In conclusion, he rediscovers only his own idea of the happiness of men obtained with the help of a pure faith.

When did you get the idea for this film?
You are not the first, Tonino, to pose such a question to me. How did I get the idea to make this or that film? I have never been able to give an interesting answer. The idea of a film always comes to me in a very ordinary, boring, manner, bit by bit, by rather banal phases. To recount it would only be a waste of time. There is really nothing fascinating, nothing poetic, about it. Ah, if only one could represent that moment like a sort of sudden illumination! In an interview Ingmar Bergman, if I remember correctly, told how the idea, or rather the image, of one of his films came to him suddenly, while observing a ray of light on the floor of a dark room. I don’t know, evidently it happens. It has never happened to me. Naturally it occurs that certain images emerge suddenly, but then they change, perhaps inadvertently, as in a dream, and often they transform, vexingly, inexorably, into something unrecognizable and new.

Nevertheless, is there a story behind the birth of Stalker?
At one time I had recommended to my friend, the director Georgy Kalatozisvili, that he read the short novel Roadside Picnic, thinking that perhaps he might be interested in making a cinematic adaption of it. Then, I don’t know how, Kalatozisvili was not able to come to an agreement with the Strugatsky brothers, the authors of the novel, and so he abandoned the idea for that film. Every once in a while, that idea began to come to my mind again. Then increasingly it seemed to me that from that novel one could make a film with a unity of place, of time, and of action. These classic Aristotelian unities, it seemed to me, allow one to arrive at authentic cinema, which for me is not the so-called action cinema, exterior cinema, outwardly dynamic cinema. I believed that the subject which the screenplay would be based on permitted one to express in a very concentrated manner the philosophy, so to speak, of the contemporary intellectual. Or rather, his condition. Although I must say that the screenplay of Stalker has only two words, two names, in common with the Strugatskys’ novel Roadside Picnic: Stalker and Zone. As you see, the story behind my film is rather disappointing.

Does the material that has already been shot suggest a precise idea to you about the musical comment?
When I saw the material that had been shot for the first time, I thought that the film did not require music. It seemed to me that it could, that it should, rely only on sounds. Sounds possess a special expressivity: perhaps they are not able to replace music in general, but they can superbly replace illustrative music, “film music” to be precise. The spectator of ten guesses in advance the moment when such music starts up; he hears it and thinks: “there we are, fine, now everything is clear.” I would like to avoid this at all costs.

In any case, I understand that there will also be music in Stalker.
I would like to try a muffled music, barely distinguishable through the noise of the train that passes underneath the windows of the Stalker’s home. For example, Beethoven’s Ninth Symphony (the Ode to Joy), Wagner, or, perhaps, the Marseillaise, music, in other words, that is rather popular, that expresses the sense of the movement of the masses, the theme of the destiny of human society. But this music must barely reach, through the noises, the ear of the audience, so that, until the end, the spectator does not know if he is really hearing it or if he’s dreaming. Then I would like for many of the noises and sounds to be “composed” by a composer. In the film, for example, the three characters travel for a lengthy distance on a railway trolley. I would like for the soundc of the trolley on the tracks not to be naturalistic, but elaborated by a composer with the aid of electronic music. But not in such a way that it becomes clear that it is music and not natural sounds. In other words, the sounds must be partially transformed by electronic music in such a way that they present themselves with a new, let us say, more poetic, resonance.

But will there be a main theme?
There will be, and I have the sensation that it must evoke the Far East, that it must be charged with a, so to speak, Zen content, whose principle is concentration and not descriptiveness. The principal musical theme will have to be stripped of emotion, on the one hand, and of thought, on the other, of any programatic design. It will have to independently express its own truth about the surrounding world. It will have to be enclosed in itself.

Is there anything autobiographical in Stalker?
Perhaps even more than in Mirror, in Stalker I had to make use of emotions, even memories, that are very personal. In Mirror there is the physical resemblance of the actors to real people, of the settings to real places. In Stalker there are more moments that evoke in me a sort of strange sense of nostalgia. Let’s take the writer. It seems to me that the actor, Solonytsin, followed my indications very scrupulously: so that at times I recognize my own characteristics, my way of speaking, in a certain way of behaving, in a certain intonation of voice: even though the writer is a character who, in general, I don’t like very much.

Who do you feel sympathy towards?
Mostly towards the protagonist, towards the Stalker. In a certain sense I am convinced that there is something within me that connects me to him. I would like to help him in some way, to defend him. Let’s say that for me he is like a brother. A lost brother, perhaps, but a brother nevertheless. In any case, I feel, in a heart-rending manner, his moments of conflict with the world that so easily wounds him. I feel that his psychological make-up, his approach and reaction to reality, are similar to my own. So much so that, despite being an outlaw, he is much more cultured, educated, and intelligent, in the film, than the writer or the scientist, who nevertheless, as characters, express the very idea of intelligence, science, education. From the very beginning I had the urge to make a bookshelf stuffed full of books appear, suddenly, in the film. And it appears in the film’s finale, in a scenography that is entirely inappropriate for such an object. I would like to have such a bookshelf in my home. I’ve never had such a bookshelf. And I would like to have it in the same disorder in which the Stalker keeps his.

There are objects that return in your films. At least in your latest films.
It’s true. Starting with Solaris, and then in Mirror, and in Stalker there are the same objects, always the same. Certain bottles, certain old books, mirrors, various little objects on shelves or on windowsills. Only that which I would like to have in my home has the right to find itself in a shot of one of my films. If the objects are not to my liking, I simply cannot allow myself to leave them in the film, even though my characters are very different from each other and do not resemble me. And nevertheless, from this point of view, I eliminate and annul, with maximum intransigence, any thing that I do not like from the shot.

With regards to Solaris and Mirror, are there links between these films and Stalker? Are there any with Andrei Rublov, with Ivan’s Childhood?
I think there are, and I’ll try to clarify. Stalker allowed me to capture with great precision the idea that was almost implied in the preceeding films. I now understand what it is. I do not seem to believe in the strength of so-called “strong” men; nor in the weakness of those whom we habitually call weak. It is not so simple. Or, simply, it is not so. This idea came to mind when I began working on this film. It was my intention to tell the story of precisely a man of this sort: an effectively weak man, an effectively strong man. But suddenly I understood that even my previous films were about these type of men. Ivan’s Childhood, for example. A film about a boy. A boy who died in the war at the age of twelve. A boy, a child, thus a weak being, thus a victim. But in effect that boy seems to me to be stronger than many of the characters who surround him.

Let’s take Andrei Rublov. A humble monk, whose very monastic life induces humility, meekness; in any case, not a strong man, in the common sense of the term. But he reveals himself to be the strongest: not only because he manages to survive the horrendous cataclysims that besiege, around him, Russia and his era: but also because he knew to bring with him, through his terrible biography, the thirst for creation.
Or let’s take Kelvin in Solaris. A typical petit-bourgeois, a somewhat weak personality. At the beginning he is a figure that, less than anyone else, intends to emerge individually, he does not desire anything exceptional, any thing exclusive. On the contrary. Even though he is a scientist, a psychologist. And yet, he reveals himself to be a strong personality when he struggles with the problems of his own conscience and knows to oppose them with his own human dignity. And so it is with the Stalker. He seems so weak, and he reveals himself to be the strongest in his desire to serve other men, in his intention to make them happy. This is what unites my films.

But this leading idea…
I followed it unconsciously. In other words, it’s as if I always told the same story about the same character: about a man whom, for some reason, society considers to be weak and which I consider to be strong. I am convinced that precisely thanks to personalities of this sort, society can be strong and look courageously to the future and resist everything that aims to destroy it. Likewise in Mirror the protagonist is presented as an extremely weak, reflective, being. An ill man, who remembers his own life during a crisis of his illness, without knowing if he will come out of it alive or not. It is precisely for this reason that he remembers what he remembers. And instead here is this moribund man, this very weak man, who reveals himself to be very strong, because despite everything he does not belong to himself. He belongs to the persons whom he remembers, he belongs to the love that he gave them. And if he suffers, it is only because he did not love those who loved him enough. Is this perhaps weakness? This is strength. And instead, who knows how, many reproach me because my heroes are not heroes. There is a tendency to think that a hero must be something mighty, tough, a sort of robot. My heroes are not like that, and they could not be like that, because I am convinced that men of that sort do not exist. And they cannot exist, and they must not be imitated, because one should not imitate emptiness. And the public perceives this. It will never be able to believe in a hero made of iron.

Would you be willing to tell me the end of the film, shot by shot, as if I were a blind man?
It’s a very interesting question. Probably it would be nice not to make films, but only recount them to the blind. A beautiful idea! One only needs to acquire a tape-recorder. “Thought expressed is a lie,” as the poet said.

Alright, I can’t see any thing. Tell me.
A close-up: an ill little girl, the daughter of the Stalker, is holding a large book in front of her. She is wrapped in a scarf. We see her in profile in front of an illuminated window. The camera slowly tracks back and frames a portion of the table. A table in close-up, covered with dirty dishes: two glasses and a jar. The girl puts the book down on her knees, and we hear her voice repeating what she has read. She looks at one of the glasses. And under the power of her gaze, the glass begins to move towards the camera. Then the little girl shifts her gaze towards the other glass and the other glass also begins to move. Then the girl looks at the glass in the middle of the table and we see that it too begins to move under the power of her gaze. It moves and falls to the ground, but it does not break. We hear a train passing near the house, it makes a strange noise, the walls shake, they tremble increasingly. The camera returns to the close-up of the little girl, and with this sound, with this noise, the film ends.

Which shots, which images, in your films do you believe you “stole” from someone, naturally refashioning them in your own way? In this sense, what paintings, or films, or works of art have exercised some influence over you?
In general, I’m very afraid of these things and I always try to avoid them. And I don’t like when someone then reminds me that in this or that case I did not act with complete independence. But now, recently, quotation is also starting to become interesting to me. Mirror, for example, has a scene, a shot, which could very well have been filmed by Bergman. I reflected on the opportuneness of filming the scene that way. Then I decided that it wasn’t important. Oh yes, I thought, it will be a sort of homage that I make to him. It is the scene in which Terekhova sells her earrings and Larissa, the doctor’s wife, tries them on and looks into the camera, as in a mirror. Terekhova’s face, looking in the mirror, and behind her, Larissa’s face, who moves, approaches the camera and tries on the earrings, gazing at her own image reflected in the shadows: I don’t know why, it seemed to me that it was a scene that was very similar to something Bergman might film.

Another quotation?
Again in Mirror, take the shots of the episode with the military instructor. There are two or three that are clearly inspired by the paintings of Brueghel: the boy, the tiny figures of the people, the snow, the naked trees, the river in the distance. I constructed these shots very consciously. Almost deliberately. And not with the idea of stealing or to show how cultured I am, but to testify my love for Brueghel, my dependency on him, the profound mark that he has left in my life. In Andrei Rublev I believe there is a scene that could belong to Mizoguchi, the late great Japanese director. It was casual. I only realized it when the film was completed, at the moment it was screened. It is the scene where the Russian prince gallops across the countryside on a white horse, and a tartar on a black horse. It seemed to me that the quality of the image in black and white, the opacity of the grey day tended to resemble a landscape sketched with black China ink. The two horses run one next to the other, suddenly the tartar shouts, whistles, whips his horse and begins passing ahead of the Russian prince. The Russian launches in pursuit, but can’t manage to reach him. In the following shot, they are still. There is no longer anything. Only the memory of the Russian prince trying with his horse to reach the tartar and failing to do so. It is a shot entirely extraneous to the development of the story. Rather it attempts to render a state of mind and to illuminate the relationship between these two men. It is like a game between boys: one runs in front of the other and says: “You can’t catch me!”; the other runs after him, trying with all his might to reach him, and he can’t do it. But then, immediately afterwards, they forget the game and stop running.

Essentially, to pretend that one does not quote is like pretending that one does not have any father and grandfathers and…
I too am convinced of this. It seems to me that every original aspect in the work of genuine writers, genuine painters, musicians, filmmakers, always has deep roots. Therefore, finding references from far back in the past, is inevitable. I don’t even know what it originates from. Perhaps it is not a characteristic of our spiritual stance, but a typical aspect of our time. Because time is nevertheless reversible. At least that is what I believe. We often discover something that we have already experienced. When I am working, it helps me a lot to think of Bresson. Only the thought of Bresson! I don’t remember any of his works concretely. I remember only his supremely ascetic manner. His simplicity. His clarity. The thought of Bresson helps me to concentrate on the central idea of the film.

And do you ever think of any Italians? Have you ever had the urge to quote from them?
At times Antonioni comes to mind, his black and white period, L’Avventura, my favorite of his films. Or the Fellini of 8 1/2, but not from the figurative point of view. From the purely figurative point of view I am interested in the formal solutions, of a, so to speak, spiritual nature, of his Casanova, the use of the plastic material. In that film, in my opinion, the formal aspect is of an extremely high level, its plasticity is incredibly profound. At times, when I am shooting a color film, another of his shots comes to mind, from his episode in Three Steps Into Delirium [Translator’s note: this is a French/Italian anthology film from 1968 that was distributed in the U.S. that year under the title Spirits of the Dead. Fellini’s brilliant 40 minute segment is entitled Toby Dammit and stars Terence Stamp as a burned-out alcoholic British actor who comes to Rome to star in the Vatican sponsored first “Catholic western” and keeps glimpsing the devil in the form of an eerie little girl bouncing a white ball. Although the other two episodes that make up this anthology film are utterly forgettable rubbish, Fellini’s episode is an unjustly neglected little masterpiece that ranks with the best of his work], of the actor who comes to act in a film in Rome. A splendid shot, at the airport: a panoramic shot inside the airport, backlit, in the evening, a yellowish scene, with the camera framing from above, the people, the airplanes behind the panes of glass, the light. It is not my style, certainly. I would like to be as primitive, as banal, as possible.

Are you thinking of doing something immediately after Stalker? To begin work on some new film?
I would like to shoot the film that we have decided on: Voyage to Italy. But you can speak about this film much better than I can. In any case, I think that we will know how to avoid boring cinema, commercial cinema. Which does not mean that we will lose spectators. I would like to make a film which would result in us losing some spectators and acquiring other, new, numerous, spectators. I would like for our film to be seen by diverse people, that cannot be called cinema spectators.

Someone told me that you would like to completely change your way of making cinema. Is this true?
Yes, only that I still don’t know how. It would be nice, let us say, to shoot a film in complete freedom, like amateurs make their films. Reject large financing. Have the possibility to observe nature and people, and film them, without haste. The story would be born autonomously: as the result of these observations, not from oblidged shots, planned in the tiniest detail. Such a film would be difficult to realize in the manner that commercial films are realized. It would have to be shot in absolute freedom, independent from lighting, from actors, from the time employed in filming, etc., etc. And with a reduced gauge camera. I believe that such a method of filming could push me to move much further forward.

 
Tarkovsky shooting Stalker—backstage.

 

A UNIQUE PERSPECTIVE ON THE MAKING OF ‘STALKER’: THE TESTIMONY OF A MECHANIC TOILING AWAY UNDER TARKOVSKY’S GUIDANCE

Named by the British Film Institute as one of the fifty greatest movies of all time, Andrei Tarkovsky’s 1979 science fiction masterpiece called Stalker is, among many other things, a one-of-a-kind filmwatching experience. Enough ink has already been spilt here on C&B on the importance of Tarkovsky for the European and world cinema, as well as on the personal affection we feel towards his work. This dreamlike mixture of philosophy and psychology, set against a fascinating science fiction background, captured our attention during the most sensitive formative years of our path to becoming the filmlovers we hold ourselves to be today, and it still gives us enormous pleasure to explore all of the nooks and crannies of Stalker. The loose adaptation of Arkady and Boris Strugatsky’s 1971 short novel ‘Roadside Picnic,’ the screenplay of which was written by the very authors of the book, is held in the greatest of esteems today, and Andrei Tarkovsky’s reputation far surpassed even what his closest collaborators probably dared to imagine back then. With his poetic style of filmmaking, captivating long takes, heavy reliance on the power of images and the visual and frequent exploration of metaphysical and spiritual subjects, Tarkovsky created a body of work modest in quantity (only seven feature films, two of the latest made in exile in Sweden and Italy), but works of art that continue to inspire.

For today’s article, we’re excited to present you with a rare testimony from one of the people fortunate enough to witness–and actively participate in–the creation of Stalker. Sergei Bessmertniy, which is more than likely his pseudonym, was hired as a mechanic to work on the set, and in this article he shares a lot of fascinating details about Stalker from a fresh, unique perspective. His account of the process of filming holds value mostly because of the little things, as the mechanic reveals how certain scenes were filmed, describes the footage that was lost or discarded, at the same time giving us hints and information that paint the picture of Andrei Tarkovsky, the filmmaker and charismatic individual.

After military service, which was obligatory in the Soviet Union, I decided not to return to The Central Studio of Popular Science and Educational Films, where I used to work but get a job at Mosfilm (the oldest and biggest film studio in the Russian Federation), because I wanted to be in the world of cinema and I didn’t gave up hope on entering the VGIK (Russian State University of Cinematography) as a cameraman. In January 1977 I started working at that studio as a mechanic for servicing film-crew equipment and as an auxiliary technician. In contrast to the ordinary profession of mechanic repair there was the work on the set: installing a film camera, preparing a film stock to be operable, fulfilment the movement of the camera on a dolly or crane shot.

Soon in the plan for a future filming I saw a name Stalker by Andrei Tarkovsky. I had already known that he was a significant and extraordinary film director, but I had not read the book by Strugatsky. So the title didn’t mean anything to me, seeming very mysterious and intriguing. And of course, I was curious to know what kind of a movie it was. Sometimes I walked around the pavilion, where there was a decoration for the apartment of Stalker (where the first scene of Stalker was filmed at the beginning of February that year) but I didn’t see the filming itself. When I found out that there was an expedition organized to go to Estonia to continue filming, I asked my boss to appoint me there and she replied positively. As my work was of highly technical nature, there were no colleagues of mine who would treat the cinematography as a creation. Additionally, it was known that on the set of that director requirements for all members of the crew were usually higher and the work needed more effort. So thanks to that, I entered the film crew easily and without competition. Usually, on the set of a feature film the crew consisted of two mechanics; the first was a responsible one and the second was a helper. In that case I was the second one—a helper.

The filming took place at an abandoned power plant on the river Yagala (Jägala) in Estonia, as well as at the dam a mile away from it and at some sites in Tallinn. The power plant and dam had an expressive texture: cracked, lichen-covered concrete broken glass, oil stains. It seemed like artists, in preparation for the filming, just needed to follow this aesthetic.

Filming began in May. The first scene was the heroes’ approach to the building where the precious room was hidden. My colleague and I started to build a real railroad with turns for the dolly and carefully align it. All crew was warned that no one should walk on the grass which was supposed to be in the shot: everything should look untouched. It was the first time that I saw Tarkovsky. He was 45 years old, but I saw some youthful features in his guise He behaved in a quite simple manner and he often wore a denim suit.

Most of the scenes were filmed in the evening, in that short part of the day, when the sun had set behind the horizon, but it is still light. The director of photography Georgi Rerberg mostly didn’t illuminate the scene. He rather limited the light coming from the sky and put big black cloth shaders behind the camera or under the heads of actors, so that’s how the required lighting was achieved. Here with sometimes only a small light fixture worked. It slightly illuminated the actors’ faces below in filming close-ups. Thus, the quantity of light was at the limit of possibility.

We had been waiting for a few days when high-aperture lenses Distagon would arrive from Moscow that were needed for such conditions. Of course, we had to film with full open lens aperture (1,4) that created great difficulties for the focus assistant: there was almost no depth of field in close-ups. Actually Rerberg preferred to use lenses with constant focal length and also camera geared head. Camera was old: the american Mitchell NC. Without doubt Rerberg was one of the best masters in the country at that period.

The birth of this film was difficult. I was not aware of the intricacies of the creative process, as a technical worker, but I had known already that at that time hardly the first version of the script was used. The characters were not the same as in the final version. For example, in the film there is an episode where the Writer hits the Stalker’s face but then filmed the scene in which the assertive and aggressive Stalker hits the Writer. For the imitation of blood the old cinematic trick was used: someone was sent to find cranberry jam, which Tarkovsky liked more than the composition that was made at the studio. The script still had some sci-fi effects which showed the Zone’s strangeness that were later almost discarded by Tarkovsky. There were a lot of nuts thrown from a bandage, but the meaning of the action wasn’t explained. One of these nuts is hanging on the wall in my room for many years. There was an episode filmed where a lamp (which was hanging on the pole) suddenly lit up brightly and then burnt out. In the finished version of the film that lamp was displayed in another episode.

On another episode, the writer got into a place where he suddenly started to become very wet and moisture simply flowed from him, and then it quickly evaporated. For filming this effect was created a system of branched rubber tubes, which Solonitsyn had to wear under his coat so at the right moment the water had to gush out quickly. Making a wet footprint on the iron sheet was created with the help of acetone and a blowtorch.

There was also a dialogue between characters at the power plant. It had to be filmed with a moving camera that, unnoticed by the audience, passed into the reflection of the mirror. And then the viewer suddenly had to see that scene in the mirror-inverted form. A different game with space was expressed in the shot, which was built on the dam. Between the rails on which the camera dolly stood lay a mirror with still-life painting of a moss and sand that depicted a landscape from bird’s eye view.

Moreover, the mirror looked like the surface of the pond with the sky’s reflection. A camera, looking above, floated over it then passed into the water and, rising, went out on the real river landscape. This was one of the two shots that were filmed in the first filming period and then included in the final version of the film. However, the start of the shot was cut off and the game effect with space was gone. This motif was then heard in the next two films of Tarkovsky.

The second shot remaining in the film was a view of the river completely covered in a reddish foam and several flakes whirled with wind in the air. It was not a special effect: the waste of pulp and paper was dumped into this river from an industrial complex and the water was very dirty. However, oddly to say, there were small fish. A few years later, when it turned out that most of the members of the crew had passed away, rumors appeared that it was because the area around the place of filming had been poisoned. Some say it might have been radiation, but I don’t know any specific facts about it.

In addition to the fact that the script was constantly changed, some scenes of the film had to be reshot again. It seemed strange to me: if they were not Tarkovsky and Rerberg, but someone less known, I would have suspected them of incompetence.

The footage was taken away to Moscow for developing and feedback came a few days later. I was in the first viewing at the “Tallinn-film” studio. The image looked dark and greenish.

These are two shots from that first footage.

In the future, viewing the footage took place privately. Then I thought: “Well, this is a rough positive, later will be printed, as it should.” But everything turned out to be more complicated. I found out later about the creative problems, but meanwhile the second cameraman who was responsible for exposure had to leave the crew, but I doubt very much that he was guilty. Then the same did production designer Alexander Boim—an experienced artist of theater and cinema. They began to replace one or the other member of the crew. On one fine day my turn came—without any explanation they told me that I had to leave for Moscow. So I did. I had an impression that the initiator of all this leapfrog was not Tarkovsky, but someone from his surroundings. My bosses at the studio had no issues to me, I guess, they understood that it was some kind of a game. In the end Rerberg also had to leave. Instead of him was invited Leonid Kalashnikov, who came with his own assistants. They filmed something and then the work stopped—the autumn had come.

I continued to work at the studio, took part in the filming of the movie Yemelyan Pugachev held in Belarus. Meanwhile, the fate of Stalker was decided.

It was agreed that the reason of the failure was a defective batch of the film (Kodak 5247) and wrong film development.

It seems strange to me, because all that had to be seen before filming at the stage of trial. They had managed to arrange the film as a two-part film so funds were found for the continuation of filming. The script was changed again, and it was decided to re-shoot it all over again.

 

1978

The work had to be resumed in the spring at the same objects again and the assistant of the cameraman invited me to join the camera crew. Alexander Knyazhinskiy was now the director of photography. He was a good master, but, in my opinion, he didn’t feel as independent as Regberg did and that was the reason he felt an internal stress. Now we used a film camera KSN, which is a Soviet copy of the american camera Mitchell NC and almost all films except close-ups in the scene of travel in the Zone were filmed by zoom lens Cooke Varotal (20-100, T 3. 1). It is a high-quality English lens with a variable focal length; the size of it was as big as an artillery shell and it cost the same as a passenger car. I was still a second mechanic, but the first one, more experienced, who worked at the studio for about 20 years, had noticed that I was a hardworking person so he gave me the opportunity to work on my own. And actually I’m really thankful for it. In Tarkovsky’s films the camera often moves long and slow. On the set of Stalker, in most cases, I had to make this movement.

And we’re in Estonia again. We started with the arrival scene in the Zone when the film’s heroes stop the handcar and continue on foot.

In the distance we see the abandoned military equipment. Part of that was real and was brought specially from Moscow, the rest was made by decorators. Before the filming a pyrotechnist was running with a smoke pot, keeping an eye on the wind direction and creating the effect of fog.

Near the power plant a memorable scene of the film was shot when the camera from a close-up of a lying Stalker moves to water with lying objects in it and floats over. At this time in the finished version of the film we hear a woman’s voice reading a fragment of the Apocalypse (6.12-16).

 
It happened at the bottom of a small canal that used to pour water on the turbine of the power plant. At this time the water was about ankle deep. Kajdanovsky was almost lying in the water, even though there was something put under him. The weather was quite chilly and the costume designer Nelly Fomina came up with an idea: the actor should wear a waterproof and heat-insulated suit for divers under his clothes. So that’s how he wasn’t able to get cold.

The rails were placed on each side of the actor and dolly with camera was placed in an unusual way: the right-hand wheels on the right rails and the left on the left and the actor was under it.

The film camera was mounted on a lawest tripod at the edge of the dolly looking down on the actor. When, during filming, it passed over him, he got up and moved to a new place where the camera saw him in the final shot. I remember how Tarkovsky asked me: “Sergei, could you drive this distance in 3 minutes?” I said, “Let’s try.” He started his stopwatch and gave me “Action” command. I slowly began to roll the dolly and count seconds in my head.

Generally people of my profession were assistants of сinematographer and could not talk to the director at all. But as far as Andrei Tarkovsky took full part in the filming process and in rehearsal he often took the place of the operator behind the camera. So I can confidently say that I have worked with him.

Also, he actively participated in the work of decorators, paying attention to every detail in the picture. “Make an ikebana for us!” he joked.

The indefatigable helper of director in the preparation of every shot was an artist from Kazan called Rashit Safiullin.

Sometimes the filming took place in cool weather. “Without Kaif no Life,” once said Solonitsyn lying during rehearsal on wet moss, surrounded by water, as it was required by the episode. For all of the group he was named Tolia; Kajdanovsky was Sasha; Grinko was Nikolai Grigoryevich, apparently in order of seniority.

Water was a favorite theme of Tarkovsky, and there was a lot of it. Sometimes we had to wear rubber boots on a wooden tripod.

The filming process mostly consists of expectations and despite the tense situation there was time for rest, for example, for playing dice or for conversations about something extraneous. I remember that one day Tarkovsky said that he loved the genre of western and that he would gladly film something like that. I think if he had been filming a Western, it would have been similar to the prologue of the film Once Upon a Time in the West (1968). Generally he was supercritical, for example, he said once that Spielberg’s films were not cinema at all (perhaps he meant Jaws). I did not join this conversation, but I remember that I didn’t agree with him. In my opinion, a film can be good in different ways—Spielberg is good in his own way, Bergman in his.

There was a Mosfilm staff photographer Vladimir Murashko (now deceased) who worked on the set from the very beginning until the end of filming; during 1977 and 1978 he captured each and any meaningful frame of the film as well as some work moments in the shooting process. He had a high-quality 6X6 cm Hasselblad camera. But among all the shots from the filming which I found in books, periodicals and Internet only a few could be presumably attributed to his authorship. It would be interesting to know where the rest of the materials went.

I filmed quite a few good frames. At that time I had not yet sufficiently defined the tasks as a person with a photo camera: what should generally be filmed? In addition to the most interesting moments, I was usually busy with my main work, also because of the tense situation during filming I felt uncomfortable to be active in this matter.

I had the Zenit 3M camera for 35 mm film and an old german Voightländer with bellows for the glass plates 6×9 cm and I also tried to take pictures with it. Once Tarkovsky noticed it and told me that his father had the similar. Talking with him I said, “Well, let me to take a photo of you with this camera.” I asked him to take a step back to get away from the direct sun and then I made the photo. It turned out without sharpness and for many years I thought it wasn’t a good one. Then after scanning the negative and setting in Photoshop, I thought, “Not in sharpness is happiness—he was smiling and looking at the viewer, I have not seen another shot like that.”

Some working moments in Estonia were filmed with a movie camera. I’ve never seen this footage. I wonder where it is.

That scene, where the characters sit on the handcar and drive off, was filmed in Tallinn in an abandoned oil storage. In the episode where they pass into the Zone the police should appear. They had conditional uniforms chosen so it should be unclear in which country the action took place. If you look more closely, you can see that on their helmets one can see connected letters “AT” and actually it was the initials of the director. The same letters can be seen on a pack of cigarettes that are smoked by Stalker’s wife.

Close-ups during the passage into the Zone were filmed in another industrial outskirts of the city. Actors were sitting not on the handcar, but the railway platform, which was rolled along the rails by a locomotive. The rails for the dolly were placed next to them, on which a cameraman sat, holding an Arriflex camera that was equipped with the stabilizer system Steadycam, quenching its shaking and jerking, and thus providing a smooth movement. I moved the dolly which allows the camera to switch from one actor to another.

There was a scene where characters drive a Land Rover and rush into Zone through the gate of UN to follow a locomotive that carries a platform with electro-ceramic insulators. It was quite comic. Tarkovsky (who was overcoming the noise of the locomotive) explained through the megaphone to a driver that he should move when he waves his hand. At the same time he was showing how he would do it. But the driver didn’t hear all the words and drove off. Tarkovsky shouted: “No, no, not now, during filming!” The locomotive was stopped and, panting heavily, returned. Tarkovsky started to explain it again, but that time without showing. Suddenly the locomotive began to move again. Confused, Tarkovsky turned to his colleagues: “I did not wave!” It turned out that, behind him, his assistant Eugene Tsymbal was showing the driver the gesture.

In the film that shot is black-and-white. In General, all filmed on color film, but some scenes were printed in black and white.

In Moscow (at Mosfilm) in the big pavilion a large complex was built with decorations that depicted Stalker’s apartment and also some of the Zone’s places which were created in a special way that allowed to fill them with water.

There is a long scene when Stalker reads a poem “So the summer is over,” and starts a dialogue and meanwhile a phone rings and a lamp turns on. The dolly with camera a few times moved on rails with a twist. As between the rehearsal and filming there were two or three days off, I had to draw the movement of the dolly for the only time in my practice. In the end, this scene was shortened during the film editing.

Other decorations depicted a curved tunnel where characters should go. For moving the camera a special dolly was created which was moving on rails, fortified on both sides of the tunnel, and closed by long stripes decorated canvas, which was raised to allow for the dolly rides.

 
The whole scene was filmed in the pavilion.

Then these decorations were removed and new ones were built: a room in the Zone where wishes came true and lots of hills, similar to the graves, and the interior of the bar.

I remember when we were shooting a dialogue between Stalker and his wife just before his departure to the Zone which resulted in her hysterics, Alisa Freundlich got so deep into the state of her character that she was unable not get out of it immediately after a stop command, and Eugene Tsymbal literally carried her in his arms behind the scenery.

During filming at Mosfilm Garik Pinkhassov came on set with his camera, having previously worked at the studio as an camera assistant, and later becoming a famous photographer. Also, Vladimir Vysotsky, well known singer-songwriter, poet and actor, who was a friend of Tarkovsky, once visited the set.

The only scene that was shot on location in Moscow is the exit from the bar. A small decoration was built near the fence of Psychiatric Hospital named after Kashchenko and grim industrial landscape in the background. You can see pipes of the Heating Plant-20 (Vavilova Street 13).

A deep sense of the film opened to me gradually, not even at first view. I think during filming it was hardly understood by anyone moreover the concept of the author didn’t take shape right away.

Text: Sergey Bessmertniy © 2014
Selected photos: © Sergei Bessmertniy, George Pinkhassov
Production still photographer: Vadim Murashko © Mosfilm, Vtoroe Tvorcheskoe Obedinenie

 

IN ‘STALKER’ TARKOVSKY FORETOLD CHERNOBYL

From the time of releasing Stalker into the Zone of the viewing public’s unabating attention twenty years have passed. Alas, almost none of the film’s main contributors are still living. The great Russian artist Andrei Tarkovsky lies in the cemetery Sainte-Geneviève-des-Bois. His wife Larissa has also left us, she worked on Stalker as the second director. The editor Lyudmila Feiginova has tragically died in a fire. No more with us are the brilliant cameramen: Georgi Rerberg who began shooting Stalker, and Aleksandr Knyazhinsky who later reshot it. The performers in the main male roles have died: prominent actors Aleksandr Kaidanovsky, Anatoly Solonitsyn, Nikolai Grinko… One of the few surviving contributors to Stalker, the sound designer Vladimir Ivanovich Sharun, tends to think it was Stalker‘s long and exhausting shooting schedule that influenced the condition of some of the cast and crew and contributed to their untimely deaths… But, let’s start from the beginning. —In Stalker Tarkovsky foretold Chernobyl

 
Russian cinematographer Alexander Knyazhinsky, most famous as Andrey Tarkovsky’s cameraman on Stalker in 1979, talks about the production on his deathbed, suffering from the cancerous plague that killed several others on the production including Tarkovsky, his wife, and star Anatoli Solonitsyn.

 

‘STALKER’: THE ZONE OF ANDREI TARKOVSKY

On the shooting of Stalker, about Andrei Tarkovsky, and the actors who played in the film.

 
An interview with Andrei Tarkovsky (1979).

 

EDUARD ARTEMIEV

It comes as no surprise that Andrei Tarkovsky, master of Soviet cinema, turned to composer Eduard Artemiev to score his two lyrical and haunting films, The Mirror (1975) and Stalker (1979), as he had done for Solaris (also available on Superior Viaduct). Artemiev’s magnificent soundtrack to The Mirror is the natural follow-up to Solaris. Dense, slow-moving, and often disorienting mood pieces with Baroque sensibilities resonate beyond the film’s dream-like images. For Stalker—Tarkovsky’s other science-fiction masterpiece—Artemiev was inspired by Indian classical music and utilized layers of synth tones, flute and tar (a traditional Iranian stringed instrument) to create a central theme as spellbinding as “The Zone,” a setting in the film where laws of physics no longer apply. Superior Viaduct presents the first-time official release of two astonishingly unique soundtracks.

 
Seven years before filming his final masterpiece, The Sacrifice, Andrei Tarkovsky sacrificed his sanity to make Stalker. Stalker had one of the most difficult productions in cinema history and possibly even caused Tarkovsky’s death. So let’s see why one crew member described the production of Stalker as “a mirror of a hellish trip.” This video essay was written, edited, and narrated by Tyler Knudsen.

 
Andrei Tarkovsky: Poetic Harmony, by The Cinema Cartography.

 
In 1986 Andrei Tarkovsky’s remarkable career in the cinema received the accolade of the Jury Prize at the Cannes Film Festival. It sealed his reputation in the west as Russia’s greatest living artist. In Moscow, however, his work has been at best ignored, at worst vilified as elitist and wilfully obscure. Official disfavour finally forced Tarkovsky to leave Russia to seek finance. It was only a few months before his recent death that his poetic and haunting films were given official recognition in Moscow. Originally aired on BBC Arena, March 13, 1987.

 
Andrei Tarkovsky’s Stalker (1979), meticulously restored and looking better than ever, on Mosfilm’s YT channel.

 
Here are several photos taken behind-the-scenes during production of Andrei Tarkovsky’s final Soviet feature, Stalker. Photographed by Vadim Murashko, Sergei Bessmertniy & George Pinkhassov © Mosfilm, Vtoroe Tvorcheskoe Obedinenie. Intended for editorial use only. All material for educational and noncommercial purposes only.

 
If you find Cinephilia & Beyond useful and inspiring, please consider making a small donation. Your generosity preserves film knowledge for future generations. To donate, please visit our donation page, or donate directly below:

Get Cinephilia & Beyond in your inbox by signing in

Украинский солдат застрелил пятерых и ранил еще пятерых, прежде чем броситься в бега с автоматом Калашникова

Это ужасающий момент, когда солдат Национальной гвардии Украины застрелил пятерых и ранил еще пятерых на ракетном заводе на востоке страны.

Артем Рябчук застрелил четырех военнослужащих и одну гражданскую женщину на ракетном заводе «Южмаш» в Динпро рано утром, менее чем в 200 милях от российской границы, где дислоцированы 100 000 кремлевских военнослужащих.

Серия убийств произошла на фоне неминуемого российского вторжения на окраине истерзанного войной Донбасса, который с 2014 года охвачен конфликтом между пророссийскими сепаратистскими повстанцами и правительственными войсками.  

Солдат, 21 год , начавший нападение в 4:30 утра во время выдачи оружия на государственном военном заводе, прежде чем бежать, вооруженный автоматом Калашникова, показывают шокирующие кадры с камер видеонаблюдения.

На леденящем кровь видео видно, как стрелок прячется в дверном проеме, а затем открывает огонь по своим товарищам в упор в оружейном складе, а затем перепрыгивает через их тела, чтобы схватить побольше боеприпасов.

Стрелявший позже был задержан под дулом пистолета после того, как уехал автостопом с места резни, когда власти устроили часовую охоту.

Следователи, которым еще предстоит установить мотив, сейчас выясняют, как он прошел медицинскую комиссию, разрешив ему доступ к автомату Калашникова и 200 патронам, а также проверят, подвергался ли он психологическому давлению в своей команде.

Артем Рябчук (на фото слева, во время захвата) застрелил пять человек и ранил еще пятерых на военном заводе в Днепре 2001 г.р., бежал с автоматом Калашникова (справа), но с тех пор был пойман

Врачи все еще борются за жизнь пяти человек, пострадавших в результате массовых убийств, сообщила полиция.

После задержания Рябчук спокойно рассказал полиции, как убивал жертв одну за другой, а гражданке выстрелил в голову за то, что она отказалась открыть дверь, чтобы пропустить его с завода.

Погибшие: старший лейтенант Александр Буганов, 34 года, старший солдат Артем Левковский, 21 год, младший сержант Александр Драган, 24 года, старший солдат Леонид Черник, 19 лет, старший солдат и гражданская гвардия Вера Лебыдинец, 35 лет.

ранены Денис Наместник, 19 лет, Владислав Гулида, 22 года, Игорь Семенченко, 24 года, Жанна Шарова, 22 года, и Евгений Мачула, 20 лет.

Президент Украины Владимир Зеленский назвал стрельбу «ужасной» и выразил соболезнования родным и близким погибших.

«Я ожидаю, что сотрудники правоохранительных органов будут полностью информировать общественность обо всех обстоятельствах этого преступления», — сказал он, в том числе о мотивах стрелка и о том, «как инцидент был допущен».

Министр внутренних дел Денис Монастырский сообщил: «По моему распоряжению будет создана комиссия для изучения обстоятельств, приведших к совершению данных действий 21-летним военнослужащим, призванным защищать свою страну и нести ответственность. для безопасности — и не стрелять в своих коллег.

В более позднем заявлении Государственного бюро расследований (ГБР), которое расследует тяжкие преступления, говорится, что стрелок сам связался с полицией и сдался полицейским в городе Подгородное за Днепром.

В DBR заявили, что возбудили уголовное дело о халатности с руководством национальной гвардии, добавив, что стрелку грозит пожизненное заключение, если его вина будет доказана.

Полиция сообщила, что он был задержан в городе Подгородное под Днепром, где проживает около миллиона человек.

Серия убийств произошла на окраине охваченного войной Донбасса, который с 2014 года охвачен конфликтом между пророссийскими сепаратистскими повстанцами и правительственными войсками

Следователи, которым еще предстоит установить мотив, выясняют, как он прошел медицинскую комиссию

На леденящем кровь видео видно, как боевик прячется в дверном проеме, прежде чем открыть огонь по своим товарищам в упор в оружейном складе

По данным полиции, он был задержан в городе Подгородное за расчетное население около одного миллиона человек

Предприятие Южмаш является аэрокосмическим заводом, который производит и испытывает материалы, связанные с обороной, аэронавтикой и сельским хозяйством.

В советское время завод выпускал межконтинентальные баллистические ракеты, а сейчас производит космические корабли и запускает ракеты.

Министерство опубликовало снимки стрелявшего с бритой головой и в военной форме, идентифицировав его как Артемия Рябчука, 2001 года рождения, из южного района Одессы.

Ранее сообщалось, что изучаются мотивы стрельбы, и сообщалось, что на место происшествия выехал командир Нацгвардии Николай Балан.

Заместитель министра внутренних дел Украины Антон Геращенко заявил: «Прежде всего перед следствием встанет вопрос — что послужило мотивом для совершения такого страшного преступления?

‘Вопрос о том, подвергался ли военнослужащий психологическому давлению в коллективе, будет изучен.

‘В любом случае он понесет самое суровое наказание за массовое убийство.’

Перед началом перестрелки двое коллег Рябчука видны на камерах видеонаблюдения в оружейной в ранние часы перед тем, как они были застрелены. стрельба перед тем, как скрыться с места происшествия

Врачи все еще борются за спасение жизни пяти человек, пострадавших в результате массовых убийств, сообщили в полиции после задержания подозреваемого

Полиция опубликовала фото его поимки, Рябчука держат на заснеженной земле .

Стрельба и издевательства преследовали военных стран бывшего СССР в 1990-х годах, особенно в России.

Это тенденция, которая, по словам правозащитников, улучшилась, но все еще приводит к самоубийствам или убийствам в бывшем СССР.

В Украине имели место случаи насилия со стороны ветеранов продолжающегося в стране конфликта с сепаратистами, разразившегося в 2014 году, когда Россия аннексировала Крымский полуостров.

В августе прошлого года ветеран угрожал взорвать ручную гранату в здании правительства и был задержан.

Полиция сообщила, что мужчина был дважды ранен и получил контузию во время боев, унесших более 13 тысяч жизней.

Среди жертв массового расстрела были старший лейтенант Александр Буганов (слева), 34 лет, и младший сержант Александр Драган (справа), 24 лет,

открытие огня в упор

Стрельба и ритуалы запугивания преследовали военных стран бывшего СССР в 1990-х годах, особенно в России

с двумя однополчанами задержаны.

Конфликт также привел к распространению оружия и среди гражданского населения.

В 2020 году украинская полиция освободила 13 заложников и арестовала вооруженного мужчину, который удерживал их в автобусе более 12 часов, угрожая привести в действие взрывное устройство.

Стрельба происходит на фоне обострения напряженности в Украине из-за дислоцированных на границе российских войск.

Британские военные корабли и реактивные истребители могут быть выдвинуты в течение нескольких дней, чтобы помочь предотвратить российское вторжение.

Министр обороны Бен Уоллес, как известно, запросил ряд вариантов от военных начальников, чтобы соответствовать наращиванию сил Москвы.

Стрельба происходит на фоне обострения напряженности в Украине из-за дислоцированных на границе российских войск. На фото: российские военные учения вчера в Ростове

Усиление сил НАТО в странах бывшего советского блока произошло после того, как разведка сообщила о резком увеличении численности российских войск в приграничных районах Украина.

Но после вчерашних переговоров НАТО тысячи американских военнослужащих должны быть переброшены в Болгарию, Румынию и Венгрию. Вашингтон обратился к своим союзникам, включая Великобританию, с просьбой предоставить дополнительную рабочую силу.

Госсекретарь США Энтони Блинкен вчера вечером заявил России, что Белый дом никогда не согласится на ее призыв запретить Украине вступление в НАТО.

Он сказал, что посол Вашингтона в Москве представил план по снижению напряженности и предотвращению российского вторжения.

Но дипломат сказал, что не было «никаких уступок» в отношении членства в НАТО или вывода войск из Восточной Европы — еще одно требование России.

— Мяч на их стороне, — сказал мистер Блинкен. «За Россией остается решить, как реагировать. Мы готовы в любом случае.

Глава НАТО Йенс Столтенберг заявил, что альянс «не пойдет на компромисс» в своей политике открытых дверей для потенциальных членов.

Бывший премьер-министр Норвегии добавил: «Мы надеемся и работаем над хорошим решением, деэскалацией, мы также готовы к худшему.

Он предположил, что наращивание российской группировки вблизи границы с Украиной произошло «под прикрытием» военных учений.

«Россия находится в процессе развертывания тысяч боевых единиц, сотен самолетов, 400 систем ПВО и множества других очень передовых средств», — предупредил он.

Усиление сил НАТО в странах бывшего советского блока произошло после того, как разведка сообщила о резком увеличении численности российских войск в приграничных районах.

Было подсчитано, что г-н Путин собрал 100 000 военнослужащих на расстоянии удара от Украины, но эта цифра увеличилась до более чем 120 000 человек.

The Daily Mail стало известно, что российские десантники готовятся к воздушно-десантному, а не к наземному наступлению. Кремль был разочарован мягкой погодой, которая растопила ранее покрытые льдом равнины и превратила их в трясину.

Середина февраля считается наиболее вероятным временем для любых действий.

‎Downwxlf в Apple Music

‎Downwxlf в Apple Music

Автономные дроны-смертники — новейшая угроза, с которой столкнулись австралийские солдаты, предупреждает эксперт

Такова оценка ведущего австралийского военного мыслителя после заявлений о том, что «беспилотники-убийцы» были развернуты и обезврежены в последние дни на Ближнем Востоке.

Иран обвиняют в подготовке к запуску эскадрильи беспилотников, а Израиль обвиняют в том, что один из них взорвался в столице Ливана.

Что это за штуки?

Беспилотные летательные аппараты десятилетиями использовались в конфликтах.

Ракеты запускались с земли, неба и моря еще дольше.

Теперь так называемые дроны-самоубийцы объединяют эти возможности.

Они могут часами прятаться в небе, ожидая появления цели, прежде чем бросить бомбу с пикирования на скорости около 200 километров в час и взорваться.

Мы говорим о дронах, которые можно купить в магазине?

Пробел для воспроизведения или паузы, M для отключения звука, стрелки влево и вправо для поиска, стрелки вверх и вниз для громкости. Лидер «Хизбаллы» клянется сбивать израильские беспилотники

Иногда.

The New York Times ранее сообщала о том, что Исламское государство в Ираке прикрепляет взрывчатку к готовым продуктам.

В отличие от этого, дрон, используемый вооруженными силами США, в 2017 году оценивался в 70 000 долларов США (103 000 долларов США).

Неясно, какое именно оборудование использовалось в последние дни.

Но изображение одного из бейрутских дронов, опубликованное государственными СМИ Ливана, показало устройство в стиле квадрокоптера.

Изображение одного из бейрутских дронов, опубликованное государственными СМИ Ливана. (прилагается)

Насколько они могут быть опасны?

Эта технология может создать серьезные проблемы для вооруженных сил.

Эксперт по обороноспособности Малкольм Дэвис сказал, что «рой этих дронов» может атаковать цель «как рой насекомых».

Они могли нанести удар без того, чтобы у противника «действительно был большой шанс остановить их», сказал он ABC.

«Потенциально сотни таких существ, движущихся с достаточно высокой скоростью на малых высотах, [их] практически невозможно обнаружить на радаре», — сказал доктор Дэвис.

Израиль обвинил иранские силы и ополченцев в планировании «смертоносных атак беспилотников» из Сирии. (Министерство обороны Ирана через AP)

Производители топовых дронов-камикадзе заявляют, что их оружие отличается высокой точностью и обычно поражает цель в пределах метра.

Что случилось с этими «беспилотниками-убийцами» в Ливане и Сирии в последнее время?

В минувшие выходные Израиль взял на себя ответственность за воздушный удар по иранским силам и ополченцам, которых он обвинил в планировании «атак беспилотников-убийц» из Сирии.

Израиль заявил, что «несколько ударных дронов», каждый из которых загружен несколькими килограммами взрывчатки, готовился к запуску.

Силы обороны опубликовали видео, на котором якобы показаны оперативники, перевозящие одно из устройств возле стартовой площадки.

Пробел для воспроизведения или паузы, M для отключения звука, стрелки влево и вправо для поиска, стрелки вверх и вниз для громкости. Говорят, что кадры показывают «беспилотник-убийцу»

Сирийская обсерватория по правам человека сообщила, что пять человек были убиты.

Отдельно «Хизбалла» обвинила Израиль после того, как два беспилотника упали в столице Ливана Бейруте.

Группа заявила, что взорвался один «беспилотник-убийца», который нанес ущерб ее медиа-центру.

Что означают эти последние атаки беспилотников?

Выбитые окна 11-этажного здания, в котором размещается пресс-центр в опорном пункте ливанской группировки «Хизбалла» в южном пригороде Бейрута.

На Ближнем Востоке уже нарастала напряженность, и после этих событий как Израиль, так и поддерживаемая Ираном «Хизбалла» обменялись резкой риторикой.

Хассан Насралла из «Хизбаллы» сказал, что вторжение беспилотников ознаменовало собой «первое явное, крупное и опасное нарушение правил ведения боевых действий», составленное после войны 2006 года между двумя сторонами.Он отметил скорый ответ.

Но бывший глава израильской военной разведки Амос Ядлин заявил, что ни Иран, ни Израиль не хотят полномасштабной войны.

«Но иногда кто-то ошибается», — цитирует его информационное агентство Reuters.

Можем ли мы увидеть больше этих бомбардировщиков-камикадзе в конфликтах?

Может ли такой маленький дрон убить? (Рейтер: Бенуа Тессье — фото из архива)

Ещё бы, тем более, что за последнее десятилетие технология значительно развилась.

Малкольм Дэвис из Австралийского института стратегической политики предупредил, что Силы обороны Австралии (ADF) должны быть готовы.

«Если ПВО развёрнуто в оперативном порядке, им следует ожидать атаки масс роящихся дронов, которые могут действовать автономно и самокоординироваться.»

Правильно — доктор Дэвис сказал, что самоуправляемые дроны-самоубийцы становятся реальной перспективой современных конфликтов.

«У них запрограммирован курс перед запуском, затем они летят по этому курсу к цели, а затем координируют свои действия в рое, чтобы атаковать цель», — сказал он.

«Атака как пчелиный рой, за исключением того, что у каждой пчелы есть фугасный заряд.

«Когда вы говорите о больших роях из сотен или даже тысяч дронов, становится очень трудно остановить это .»

К счастью для австралийских войск, он сказал, что силы обороны «прекрасно осведомлены» об угрозе. арене, фанаты шепчутся и кричат, мгновенно узнают его неуклюжую фигуру и полностью черную униформу, украшенную белой цифрой 7.Одним резким движением юный претендент вскакивает на лошадь и мчится вперед.

Пятница, начало декабря 2020 года, и он играет в древнюю игру бузкаши , национальный вид спорта Афганистана. Крупные матчи проходят зимой после пятничной молитвы. Около 80 игроков со всего северного Афганистана, или чапандазан , как их называют, толпятся верхом на полузащите. Где-то среди грязи, хрюканья и пульсирующего копыта лежит мяч: туша теленка или козы, обезглавленная, выпотрошенная и зашитая.

Всадники сражаются за тушу обезглавленного теленка во время поединка в день Навруза, или персидского Нового года, в Мазари-Шарифе, цитадели национального вида спорта бузкаши. Хайбар Акбарзада (внизу справа) — всадник в красной куртке с кнутом во рту.

Пожалуйста, соблюдайте авторские права. Несанкционированное использование запрещено.

Цель проста, но добраться до нее может быть непросто. Чтобы забить, всадник должен схватить «мяч», обогнуть флаг в дальнем конце поля и бросить тушу в отмеченный мелом круг, называемый «кругом правосудия».Нормы существуют, и нечестная игра осуждается, но противоборствующие гонщики сделают почти все, чтобы предотвратить падение.

Во время своего пятилетнего правления с 1996 по 2001 год ультраконсервативные талибы запретили бузкаши и многие другие формы развлечений как «аморальные». Во время войны боевики Талибана контролируют или воюют почти на половине территории страны, в том числе на больших участках севера, где традиционно играли в бузкаши.В подконтрольных правительству районах талибы совершают целенаправленные убийства и бомбят дороги и общественные собрания, чтобы посеять страх. По мере того, как страна все глубже погружается в хаос, а продвижение Талибана ограничивает времяпрепровождение, чапандазан должен идти на все больший риск, чтобы заработать скудные средства к существованию и сохранить традиции.

Пожалуйста, соблюдайте авторские права. Несанкционированное использование запрещено.

Пожалуйста, соблюдайте авторские права. Несанкционированное использование запрещено.

Слева : Голам, ведущий чапандаз из провинции Бадахшан, позирует фотографу после матча бузкаши на Навруз в Мазари-Шарифе.

Справа : Асиф (слева) и его младший брат Ясин стоят на поле перед матчем бузкаши в Шибергане. Чапандазан обычно известны по имени.

Действительно, Хайбару (наездников обычно называют по именам) потребовалось более 10 часов, чтобы добраться до Мазари-Шарифа из Кундуза — в три раза больше обычного времени в пути — из-за перестрелок на шоссе. Его отец, единственный человек, которому он сообщает точные планы своего путешествия, попросил его повернуть назад.Но зимний сезон только начинался, и 24-летнего парня с руками размером с нож для мяса и множеством дел, которые нужно было доказать, это не испугало.

Хайбар происходит из легендарной родословной бузкаши, которая выжила, несмотря на потери войны. Его дядя, Ахмад Гюль, чемпион из провинции Кундуз, известный во всем Афганистане в 1970-х годах, был убит в засаде во время гражданской войны — он стал одним из 14 членов семьи, погибших в результате конфликта за последние 40 лет.

В 2015 году, когда талибы ненадолго захватили город Кундуз, семья Хайбара провела две недели в подвале, пока бушевали бои, а У.Воздушные удары С. сотрясали землю. С тех пор боевики восстановились и захватили большую часть окружающей сельской местности, и насилие «усугубляется с каждым днем», — говорит он.

Зрители наблюдают за матчем в Давлатабаде в конце долгого и напряженного сезона. В бузкаши обычно играют в зимние месяцы, когда более прохладные условия меньше нагружают лошадей.

Пожалуйста, соблюдайте авторские права. Несанкционированное использование запрещено.

По мере того, как матч этого дня накаляется, Хайбар изо всех сил пытается найти свой ритм.Его лошади, предоставленные местными болельщиками, меньше, чем ожидалось, плохо соответствуют его размеру и лихому стилю. Его усилиям еще больше препятствует группа из пяти братьев из провинции Саманган, которые набрасываются на него и дергают за руки и майку каждый раз, когда он хватает теленка. В какой-то момент, , он собирается схватить его, когда двое из них яростно хлещут его лошадь по боку, отбрасывая ее прочь. Толпа издевается.

«Эти игроки портят матч фолами, — с отвращением говорит местный верующий Хамид Рассех.«Это грязная игра».

После почти 10 минут борьбы всадник поднимает икру, закрепляет ее под ногой и получает очки. Он неторопливо подходит к трибуне, чтобы забрать свой приз в размере 500 афгани (около 6 долларов). Следующий раунд уже в движении, часть повторяющегося игрового цикла, который продлится до заката.

Пожалуйста, соблюдайте авторские права. Несанкционированное использование запрещено.

Пожалуйста, соблюдайте авторские права. Несанкционированное использование запрещено.

Слева : Сарвар Пахлаван отдыхает во время матча в Давлатабаде. Титул Пахлаван, что означает Борец или Воин, является почетным титулом, которым награждаются сильные игроки бузкаши.

Справа : Снаряжение Бузкаши разбросано по полу дома всадника в Шибергане. Защитная броня часто представляет собой смесь перепрофилированных предметов — советских танковых шлемов, тактических наколенников, штанов и курток для дзюдо — и спортивного снаряжения, такого как кожаные ботинки и хлысты.

Теория игр

Никто точно не знает, как бузкаши (или «хватание коз» на дари, версии персидского языка, на котором говорят в большей части Афганистана) возникли в степях Центральной Азии.Одна из широко распространенных теорий состоит в том, что он возник столетия назад как боевое упражнение для монгольских налетчиков. В наши дни в нее играют по всей Центральной Азии с некоторыми особенностями. В Кыргызстане и Казахстане играют в командном формате, при котором теленка или козла забрасывают в приподнятые ворота. (Поддельные туши все чаще используются для успокоения групп по защите прав животных). В западном Китае верхом являются яки, а не лошади. (По теме: Кочевники на кыргызском языке выживают в одном из самых отдаленных, завораживающих ландшафтов на Земле. )

Бузкаши «управляется и регулируется своими собственными традициями, социальным контекстом и обычаями, а также неявными договоренностями между игроками. Если вам нужна защита официального свода правил, вам не следует играть», — пишет Тамим Ансари, американский писатель афганского происхождения, в своей книге « Игра без правил ». «Двести лет назад бузкаши стал подходящей метафорой для афганского общества. С тех пор главной темой истории страны был спор о том, следует ли и как навязывать правила бузкаши афганского общества.

Ни одна фигура не олицетворяет бузкаши больше, чем Абдул Рашид Дустум, маршал афганских вооруженных сил. Этнический узбек, газовик, ставший командиром ополчения, он сначала сражался с поддерживаемыми США моджахедами в 1980-х годах, затем вступил в союз с радикальными исламистами, а затем с талибами во время гражданской войны, прежде чем перейти на другую сторону и присоединиться к Северному альянсу. Альянс объединился с США и сверг режим талибов в 2001 году; Известно, что Дустум возглавлял американские «зеленые береты» в кавалерийских атаках.

Чапандазан разбиваются вместе во время матча в Давлатабаде.Цель всадника — расположить свою лошадь так, чтобы она могла наклониться и схватить тушу, что может привести к переломам костей и неприятным порезам. Лошади тоже могут получить травмы, но всадникам приходится тяжелее.

Пожалуйста, соблюдайте авторские права. Несанкционированное использование запрещено.

После войны он и еще один внушающий страх военачальник, Мохаммад Касим Фахим, этнический таджик, направили часть американских и международных денег на восстановление, которые вливались в страну, чтобы стать главными покровителями бузкаши (Фахим умер в 2014 году).Они растратили сотни тысяч долларов на наездников и оборудование, а также закупили лучших лошадей из стран Центральной Азии, чтобы пополнить афганские поголовья, уничтоженные войной.

Несмотря на жестокое обращение, которому они подвергаются на матчах, жеребцы бузкаши ценятся за их непоколебимый дух. Ведущие спонсоры, как известно, платят пятизначные суммы за одну лошадь, общепринятая мудрость гласит, что успех на арене — это «80 процентов лошади, 20 процентов всадника». Преданные конюхи круглый год кормят и ухаживают за животными — символами власти, чьи выступления повышают социальный статус их владельцев.

Пожалуйста, соблюдайте авторские права. Несанкционированное использование запрещено.

Пожалуйста, соблюдайте авторские права. Несанкционированное использование запрещено.

Слева : В своей домашней конюшне в Мазари-Шарифе Кара является трехкратным чемпионом по бузкаши. Не особенно крупный, он прославился на север Афганистана своими молниеносными бегами и бесстрашием на арене.

Справа : Голам Пахлаван вскоре после того, как его ударила лошадь во время матча в Шибергане.

И Достум, и Фахим использовали бузкаши, чтобы установить влияние на свои этнические группы. В 2016 году Дустум публично напал на политического оппонента на матче бузкаши в северо-западном городе Шеберган, опоре его власти. Однако чаще бузкаши служат источником щедрости. Помимо предоставления бесплатных общественных развлечений, лидеры способствовали усилению конкуренции, вкладывая средства в своих гонщиков и раздавая крупные призы. Победители могли забрать домой пригоршни американских долларов и, при случае, ключи от нового грузовика.

Но в декабре прошлого года, когда до начала сезона 2020–2021 прошло больше месяца, когда возрождение Талибана не давало многим игрокам путешествовать повсюду, чтобы участвовать в соревнованиях, бузкаши еще не начался в Шебергане. Сообщалось, что Дустум отсутствовал, сражаясь с талибами в неспокойном уголке провинции, и несколько других опорных мест были закрыты талибами.

Для лучших северных спортсменов с семьями, которые нужно поддерживать, и меньшим количеством мест для игр, Мазари-Шариф, крупнейший городской центр в регионе, который все еще находится под жестким контролем правительства, остается цитаделью спорта.

Женщин не принято посещать матчи бузкаши. Здесь зрители смотрят соревнования в Давлатабаде.

Пожалуйста, соблюдайте авторские права. Несанкционированное использование запрещено.

Обожаемый чемпион

Доверие общественности к пятничному матчу в Мазари-Шарифе (или Мазаре, как его больше называют афганцы) восстанавливает Гулбеддин, стареющий чемпион, обожаемый болельщиками и главный соперник Хайбара. Несколько раз забив в конце матча, несмотря на попытки братьев Саманган остановить его, Гулбеддин сохраняет свой лучший результат для финального раунда, в котором разыгрывается самый крупный приз: 100 долларов.(Матчи длятся до тех пор, пока не закончатся призовые деньги спонсоров или не закончатся запасы коз и телят — обычно около двух часов.)

Проходит шесть минут напряженной работы, прежде чем Гулбуддин хватает теленка и вырывается из стаи. Удерживая его двумя руками и откинувшись в седле, с зажатым в зубах хлыстом для сохранения равновесия, он обходит флаг и бросается в строй блокирующих, сгрудившихся перед воротами. Ловко маневрируя в незаметные бреши, он пробивает и роняет теленок по кругу.Его рука взлетает в небо в победе.

Болельщики прыгают на грязную арену. На стоянке Гулбеддин увяз в море поклонников-мужчин, толкающихся ради селфи и выкрикивающих его имя: «Да здравствует Гульбуддин!» В стране ползучего страха и неуверенности местная звезда спорта дала им возможность отпраздновать — чистый счет, достигнутый с мастерством и упорством.

В последний раз я видел Гулбуддина в начале 2017 года, он был в стороне. Тихий пуштун-фермер в этнической таджикской цитадели, его популярность вызвала зависть Курбан-шаха, военачальника, который приказал своим всадникам любой ценой помешать Гулбуддину, даже ударив его плетями по лицу.Когда это не остановило его, последовали угрозы.

Джахангир (справа) и его сын Акбар (в центре) наблюдают, как режут теленка после матча в Шибергане. Туши коз или телят, используемые в качестве игровых мячей, весят от 60 до более ста фунтов.

Пожалуйста, соблюдайте авторские права. Несанкционированное использование запрещено.

Вместо этого Гулбуддин перенес свой талант в отдаленные районы, где играют в чистейшие бузкаши, не осложненные деньгами и эго. В феврале 2017 года я наблюдал, как он доминировал в матче за разрушающимися стенами Балха, древнего города Шелкового пути, который был разграблен великим завоевателем Чингисханом в 1220 году, а затем Тимуром, правителем, пытавшимся восстановить свою империю, в 1370 году.Балх теперь в руках талибов — одно из постоянно растущего списка мест, где больше не играют в бузкаши.

«Теперь люди боятся взрыва террориста-смертника на матче», — говорит Гулам Мохаммад Айлаки, спонсор Гулбеддина в Мазаре, 77-летний бывший министр правительства и бизнесмен, заработавший деньги на производстве обуви. Он вспоминает золотые дни довоенной эры, когда бузкаши на севере могли привлечь до 700-800 всадников, а иногда и тысячи, в качестве развлечения на свадьбах в горной местности Бадахшана.«Даже женщины придут!» он говорит.

Сегодня женщин нет. Хотя официально посещать бузкаши не запрещалось, женщине было бы неприлично появляться на таком грубом, чисто мужском мероприятии.

Пожалуйста, соблюдайте авторские права. Несанкционированное использование запрещено.

Пожалуйста, соблюдайте авторские права. Несанкционированное использование запрещено.

Слева : Акбар, старший сын Джахангира, смотрит матч в Шибергане. Как один из наездников маршала Дустума, он имеет доступ к лучшим лошадям и оборудованию, а также более надежную работу, чем большинство других.

Справа : Хаджи Голам Сакхи, глава Федерации Джаузджан Бузкаши, стоит рядом со своей любимой лошадью дома в Шибергане. Лошадь стоимостью 20 000 долларов была подарена Сахи маршалом Дустумом, узбекским военачальником и бывшим со-вице-президентом Афганистана.

За десятилетие, что я слежу за этим видом спорта, я ни разу не видел ни одной болельщицы или участницы, и каждый раз, когда я посещал дом чапандаза, жены, как это принято, остаются вне поля зрения.

На ужине у себя дома после пятничного матча спонсор Гулбуддина, Айлаки, сидит в центре большой комнаты в позолоченном кресле, а полдюжины всадников, включая Хайбара, и их свита собираются на полу, чтобы отдать дань уважения.Несмотря на то, что Гулбуддин и Хайбар являются соперниками, они сердечны и любезны за пределами арены.

Айлаки считает рост нечестной игры на матчах бузкаши симптомом всеобщего скатывания страны к беззаконию. Когда слуги раздают тарелки с бараниной и пулао, ароматным блюдом из риса с изюмом и морковью, проигрывается видеозапись матча, чтобы подчеркнуть нарушения, совершенные братьями Саманган. Всадники тссск! и качают головами. Один мужчина вскакивает, чтобы сделать запись с мобильного телефона, чтобы пристыдить саманганцев в социальных сетях.

«Мастерство важно, но важнее всего мораль», — объясняет Сарвар, уважаемый игрок. «Каждый на матче судит о характере. Вот почему все любят Гульбеддина. Он настоящий чемпион».

Снова в пути

В следующую пятницу Хайбар появляется в Кабуле, столице Афганистана, после еще одной десятичасовой поездки по территории страны талибов и высокого перевала через горы Гиндукуш, разделяющие страну. . Тем не менее, он в хорошем настроении: нет сомнений, что его лошади на этот раз будут сильными.Его спонсор Кайс Хассан, богатый застройщик и бывший член парламента, не пожалел средств на строительство одной из лучших конюшен в Афганистане.

Лошади отдыхают в конюшнях Толай Савар в Шибергане. Поскольку афганские поголовья были уничтожены десятилетиями войны, богатые спонсоры, такие как Dostum, импортируют лошадей бузкаши из Кыргызстана и других стран Центральной Азии.

Пожалуйста, соблюдайте авторские права. Несанкционированное использование запрещено.

Бузкаши проводится на тесной, обнесенной стеной арене на севере города.Как идут бузкаши, это матч в клетке. Через несколько минут действия человека, который отмечает круг мелом, бросает на землю атакующая лошадь, в то время как банда местных всадников в красных куртках одержима желанием показать Хайбару, на чьей территории он находится. Каждый раз, когда он приближается к голени, его захлестывает волна противников, которые рвут ему куртку и руки — вопиющие фолы. Его стойкость под атакой невероятна.

Хайбару удается зажечь пару очков, которые зажигают толпу, хриплую смесь полицейских, ветеранов войны и неряшливых детей.Но популярность чужака только подстегивает попытки местных жителей остановить его, а с учетом того, что у Хасана на зарплате мало союзников, способных проложить путь, Хайбар может собрать не так много. Ближе к концу матча он теряет икру, пытаясь нанести удар в последний раз. Красный всадник, который убегает с ним, забивает практически без сопротивления.

С одной стороны трибуны поджарый таджикский командир смеется со своими друзьями; с другой стороны, Кайс Хассан дуется. Хайбар — один из лучших наездников в стране, у него подходящие лошади, но этого недостаточно против подавляющего числа и нечестной игры.«Вы не могли видеть, как они жульничали», — возмущается он.

Сведение счетов

Одно из преимуществ наличия денег и влияния заключается в том, что новые возможности можно открыть в кратчайшие сроки. Хасан и его друзья немедленно начинают организовывать свои импровизированные бузкаши, чтобы исправить ситуацию. Приглашены все красные куртки из Кабула, а также ведущие всадники из центральных провинций.

В Давлатабаде чапандазан сражаются за тушу теленка. Хотя бузкаши означает «схватка козла», в крупных матчах предпочтение отдается телятам, потому что они тяжелее и с меньшей вероятностью порвутся на части.

Пожалуйста, соблюдайте авторские права. Несанкционированное использование запрещено.

В надежде обеспечить победу своим всадникам Хасан вызывает старшего брата Хайбара из Кундуза. Звезда сам по себе, его также зовут Гулбуддин, но он более известен как Калаков (афганское сленговое название автомата Калашникова российского производства) за свой жесткий стиль игры.

Четыре дня спустя Хайбар, сын Хасана, Фейсал и я продираемся через движение Кабула в колонне бронированных внедорожников, два пикапа ощетиниваются вооруженными телохранителями спереди и сзади. Мы проходим мимо гигантского рекламного щита новой национальной лиги бузкаши, недельного телевизионного турнира, запланированного на весну, в котором провинциальные команды сразятся в Кабуле за солидные призы и право хвастаться на национальном уровне.

Соревнование с высокими ставками волнует Хайбара, предоставляя ему редкую возможность соревноваться со всеми другими лучшими гонщиками в одном месте — при условии, что усиление насилия со стороны талибов и COVID-19 не станут спойлерами. (Пандемия прервала событие прошлой весны.)

Примерно в часе езды к юго-западу от столицы, в районе Пагман, дорога ведет к бесплодному плато, окруженному заснеженными вершинами, где всадники разогревают своих скакунов.Хасан и его друзья наблюдают за происходящим с ковров, расстеленных на скалистом утесе. Большинство красных гонщиков не явились. Возможно, они чувствовали, что шансы будут не в их пользу.

Чапандаз сидит ошеломленный на земле после падения с лошади во время матча в Мазари-Шарифе. Любой, у кого есть лошадь, может свободно перемещаться по арене, но только опытные наездники (или опрометчивые) осмеливаются вступить в рукопашную.

Пожалуйста, соблюдайте авторские права. Несанкционированное использование запрещено.

Хайбар начинает матч со счетом.Вскоре Гулбеддин контратакует, затем Хайбар снова наносит удар. Добродушное соперничество между братьями и сестрами берет верх. В одном раунде они сражаются за контроль над теленком, дергаясь взад-вперед, казалось бы, на грани падения с лошади, пока нога теленка не отрывается от туши. Игра выходит за пределы поля, когда лошади мчатся по склону холма, заставляя зрителей кувыркаться с уступа. Гулбуддин выигрывает последний раунд, к большому удовольствию Хасана.

К облегчению Хайбара, он набрал за день семь очков, что на два больше, чем его брат.Их призы: 200 и 160 долларов соответственно. Остаток ночи проводится у дровяной печи, пересматривая основные моменты и обсуждая предстоящие бузкаши. Ходят слухи, что Дустум может начать сезон Шебергана на следующей неделе, и эта перспектива вызвала смешанные чувства. В последний раз, когда Хайбар ехал по этому шоссе, он миновал контрольно-пропускной пункт талибов. С другой стороны, когда Dostum принимает гостей, жирные выигрыши гарантированы. И с его легендарным характером, он не тот человек, от которого можно отказаться.

В период растущей неопределенности Хайбару придется преодолевать изменчивые линии разломов войны, конца которой не видно, выполнять свои семейные обязанности, чтобы заработать и поддерживать их, и юношеской жажды отчеканить свое имя и испытать свою храбрость.

«Люди любят чемпионов, которые готовы пойти куда угодно и играть, невзирая на риск», — говорит он, собирая машину перед долгой поездкой домой в Кундуз. «Я хочу побывать во всех провинциях и сыграть против лучших. Это моя мечта, и она сбывается».

Джейсон Мотлах — писатель и режиссер, который в течение 15 лет освещал войну в Афганистане. В настоящее время он работает над полнометражным документальным фильмом о бузкаши. Чтобы увидеть больше его работ, посетите сайты www. jasonmotlagh.com и www.blackbeardfilms.com. Балаш Гарди — фотограф венгерского происхождения, чьи работы исследуют искусственные условия, угрожающие существованию человечества. Он освещал войну в Афганистане и далеко идущие последствия глобального водного кризиса. Его работа была отмечена премией Байё-Кальвадос для военных корреспондентов и премией Global Vision от Pictures of the Year International. Чтобы увидеть больше его работ, подпишитесь на него в Instagram.

дронов ИГИЛ жужжат над головой, и террористы-смертники прячутся, пока Мосул медленно возвращается к жизни | Война скучна | Война скучна

Все фото Мэтта Сетти-Робертса

Восточный Мосул постепенно возвращается к нормальной жизни

Мэтта Сетти-Робертса

Водитель сигналит, а легковые и грузовые автомобили всех типов борются за место на двух- полосная дорога.Сейчас не час пик, но все здесь попали в пробку, типичную для городов по всему миру.

Но это не любой другой город. Это район Мосула Гогджали, и всего два месяца назад улицы были почти пусты, единственными транспортными средствами были машины иракских сил безопасности или гражданские лица, передвигавшиеся под белыми флагами.

Поврежденное бомбой и изуродованное пулями здание все еще стоит на дороге через самый восточный район Мосула, но теперь его снова используют, поскольку жители пытаются вернуться к нормальной жизни после более чем двухлетней оккупации Исламского государства.

Воронки на дороге от бомб Самодельные взрывные устройства, установленные на транспортных средствах смертников, образуют узкие места на дороге, замедляя движение. Там, где когда-то беженцы стояли в очереди на досмотр и эвакуацию, рыночные торговцы теперь продают свою продукцию, пока местные жители бродят среди прилавков.

Прошло всего две недели с тех пор, как восточная часть Мосула была освобождена от Исламского государства в конце января, а проблемы все еще есть. Но восточные районы города возвращаются к более нормальной жизни, несмотря на угрозу со стороны оставшихся боевиков ИГИЛ.

Жители Мосула пережили два с половиной года правления «Исламского государства» после того, как город, второй по величине в Ираке после Багдада, пал в июне 2014 года. За два года, семь месяцев и пять дней, которые боевики оккупировали город, его жители терпели суровый режим.

Христиане были вынуждены уйти, обратиться или умереть. Курение сигареты может привести вас в тюрьму. Владение мобильным телефоном может означать смертную казнь.

Река Тигр, протекающая по всей длине города, теперь образует границу между освобожденной восточной частью и западным Мосулом, оккупированным Исламским государством.Авиаудары коалиции разрушили все мосты, соединяющие его.

Несмотря на то, что Исламское государство окружено иракскими войсками, оно по-прежнему заявляет о своем присутствии на востоке, нанося небольшие удары по реке, стреляя из тяжелого оружия через реку и запуская начиненные взрывчаткой беспилотники — все это нацелено на иракские силы и проживающих там мирных жителей.

Машины ждут на перекрестке дорог в городском районе Аль-Мутана. Из-за угла раздаются выстрелы. Гражданские лица смотрят друг на друга с опаской, а один мужчина прячется за здание.

Их реакция понятна. Многие пережили оккупацию города ИГИЛ и борьбу за его освобождение. Все здесь просто хотят жить своей жизнью.

Источник стрельбы — пикап, несущийся по главной дороге. На крыше грузовика развевается флаг отрядов народной мобилизации. Двое мужчин стоят в задней части автомобиля и стреляют из автоматов Калашникова в воздух — без сирены, и в спешке они используют свое оружие, чтобы расчистить путь через движение.

В задней части пикапа скрыты от глаз четверо раненых иракских солдат — все жертвы удара беспилотника ИГИЛ.

Я спрашиваю, слышат ли они приближение дронов. «Иногда, но часто нет», — говорит Мохаммед, капитан и командир роты в Хашд-Мосуле. В тихих районах боевики запускали свои машины высоко в небо, чтобы люди не слышали предательский звук электродвигателей.

Капитан и часть его роты охраняют контрольно-пропускной пункт в районе Мосула Аль-Араби — районе на северной окраине города, одной из границ которого является Тигр.

Его подразделение, состоящее из суннитов, жителей Мосула и части иракских отрядов народной мобилизации, сражалось вместе с регулярными иракскими солдатами 9-й бронетанковой дивизии, когда они расчищали себе путь в город. Хашд-Мосул теперь смешивается с регулярными частями иракской армии на восточном берегу Тигра и принимает на себя основную тяжесть атак исламистов с запада.

Аль-Араби когда-то был одним из самых дорогих районов Мосула. Во время правления Саддама Хусейна в нем жили политики и члены партии Баас.Здесь живут люди, но мало кто ходит по улицам из-за угрозы шальных снарядов или минометных мин с позиций «Исламского государства» через реку.

Бои, которые здесь происходили, все еще очевидны. Одни здания снесены, другие сожжены. Тела трех боевиков ИГИЛ лежат на спине на пыльной дороге, где они погибли около 15 дней назад. «Проблема с телами [ИГИЛ] заключается в том, что на них могут быть спрятаны взрывные устройства, — объясняет Мохаммед.«К счастью, сейчас зима, поэтому запах не такой плохой».

Несмотря ни на что, капитан звучит оптимистично. «Гражданские лица возвращаются, — говорит он. «Все становится лучше». Он говорит, что многие жители остались во время оккупации ИГИЛ, так как не всем удалось бежать.

Мохаммед говорит, что иракское правительство еще не восстановило основные услуги. В Мосуле пока нет электричества и воды. Жители города полагаются на бутилированную воду и генераторы.

За углом на шоссе, проходящем через город, военнослужащие 16-й дивизии иракской армии дежурят на контрольно-пропускном пункте.Солдаты находятся под командованием капитана Али, офицера родом из иракского района Дияла, примерно в 200 милях от Мосула.

Его солдаты на новеньких американских бронированных «Хаммерах» наблюдают за постоянным потоком машин, проезжающих через их часть города. «Сейчас все очень хорошо, проблем немного, — говорит Али. «Дроны — главная проблема».

Подразделение капитана сражалось вместе с иракскими силами специальных операций на пути в город, но сейчас его люди дежурят на блокпосту.Частично для проверки угнанных автомобилей, но также и для любых членов ИГИЛ. Они проверяют удостоверения личности всех, кто проходит через блокпост, по списку известных боевиков.

«У нас также есть бригады по обезвреживанию боеприпасов, — говорит Али. «Многие из них работают в селах вокруг города в поисках самодельных взрывных устройств и обезвреживании там взрывчатки. ИГИЛ оставило все позади, когда они отступили».

Пока скрытая артиллерийская установка время от времени ведет огонь из близлежащего района, двое мужчин усердно ремонтируют покрытие футбольного поля.Они работают ножами, срезая лишний пластиковый газон, чтобы его можно было прикрепить к игровому полю. Владелец Тамур Азиз говорит, что поле будет готово через 10 дней. Он просто ждет материалов из Турции.

«Когда здесь было ИГИЛ, футбола не было, — говорит он. «Они [ИГИЛ] использовали наш офис, но не поле». Части пластиковой травы, которые еще предстоит заменить, приобрели бледно-зеленый цвет после двух лет пребывания на солнце. Трое мужчин взбираются на опоры над полем, чтобы отремонтировать каркас, который в конечном итоге будет поддерживать новое покрытие, защищающее игровое поле от непогоды.

Тамур оставался в Мосуле во время оккупации. Он хотел уйти, говорит он, но не смог. Как и некоторые другие жители, он также провел некоторое время в тюрьме ИГИЛ. Его преступление заключалось в том, что боевики заподозрили его в связях с шиитскими ополченцами.

«Жизнь возвращается в нормальное русло, — говорит Тумар. Словно по сигналу, двое мужчин на гидравлической платформе начинают ремонтировать опору с силовыми кабелями.

«Поле будет хорошо выглядеть, когда оно будет закончено», — говорит Тумар. «Людям здесь нравится зелень, она заставляет чувствовать себя счастливым и расслабленным.Он говорит, что футбол — это хороший способ объединить людей. «Вас ничего не волнует, потому что вы играете вместе как команда».

«Проблема была в ИГИЛ», — добавляет Тумар. «Теперь вес снят». До того, как ИГИЛ захватило Мосул, существовала напряженность между большинством шиитских иракских сил безопасности и смешанным, но суннитским большинством населения Мосула. «Сейчас людям очень нравится иракская армия».

Тумар говорит, что последний премьер-министр Ирака Нури Аль Малики заставил иракских суннитов чувствовать себя бесправными из-за шиитского большинства в правительстве.Нынешний премьер-министр Хайдер аль-Абади получает одобрение Тумара.

Время обеда в районе Аль-Зухур. Жители Мосула стекаются в рестораны и магазины, окружающие кольцевую развязку. Многие посещают ресторан Sayidati Al Jamila, чтобы отведать шашлыков, курицы или риса с фасолью.

Два дня спустя, 10 февраля 2017 года, он стал целью террориста-смертника. Погибли пять человек, в том числе владелец, который, согласно сообщениям, пытался помешать террористу войти в ресторан. Его жертва спасла множество жизней.

Снаружи, под навесом магазина, который еще не открылся, Абдула и его друг Фархад продают мобильные телефоны с небольшого складного столика.

Пара получила свой нынешний запас практически сразу после освобождения восточного Мосула. Это разумная идея, учитывая запрет Исламского государства на мобильные телефоны. «Многие люди покупают телефоны», — говорят они.

Телефоны разные. Коробка с самой простой продукцией Nokia лежит на столе рядом с более новыми смартфонами Apple и Samsung.Клиенты толпятся вокруг. Один хорошо одетый подросток переворачивает телефоны, чтобы проверить их состояние.

«Я провел в тюрьме ИГИЛ 15 дней, — говорит Фархад. Он заплатил 1000 долларов за свое освобождение. Его преступление заключалось в том, что он сообщил друзьям имя контрабандиста, который, как он слышал, может вывозить людей из города. Друзья попались — и выдали его. «Мне повезло, что это было всего 1000 долларов», — говорит он. «Другие платили больше».

В отличие от Фархада, Абдула не попал в тюрьму. Но во время иракского наступления с целью отвоевать город боевики ИГИЛ взорвали РВЭУ рядом с его домом, убив его отца.

И Фархад, и Абдула говорят, что жизнь стала лучше, несмотря на минометы и дроны. Однако они беспокоятся о будущем. «Сейчас с иракской армией все в порядке, но я боюсь, что позже она останется такой же, как раньше», — говорит Абдула.

Хотя жизнь возвращается в восточный Мосул, путь вперед не так прост. Его жители беспокоятся о своих отношениях с иракскими силами безопасности. И ИГИЛ все еще там, все еще способное причинять ужасную боль.

Взрыв ресторана Sayidati Al Jamila — не единственный инцидент в городе в середине февраля 2017 года.В тот же день взорвалось несколько других бомб, в результате чего по меньшей мере 10 человек погибли и 33 получили ранения. Беспилотник сбрасывает взрывное устройство на людей, присутствовавших на похоронах в районе Хай-Шурта, в результате чего пятеро скорбящих получили ранения.

Сицилианская защита: Вариант Калашникова с МГ Мисой Пап (видео база данных

ПГН Скачать Видеоконтент


Содержание  

(16 статей) Введение и бесплатный предварительный просмотр Бесплатно
  • Глава 1. Введение  Закрыто 90 138
  • Глава 2.Антисицилийцы, второстепенные линии закрыты
  • Глава 3. Гамбит Смита-Морры (Матуловича) закрыт 90 138
  • Глава 4. Атака Гран-при закрыта 90 138
  • Глава 5. Закрытое сицилийское Закрыто
  • Глава 6. c3 Сицилийская (Алапинская Сицилийская)  Закрыта 90 138
  • Глава 7. 2.Nc3 Nc6 3.Bb5 вариант закрыт
  • Глава 8. Россолимо – вариант 2.Nf3 Nc6 3.Bb5  Закрыто 90 138
  • Глава 9.Порядок ходов Nf3 и Nc3 закрыт
  • Глава 10. Калашников Сицилийский – Редкие линии закрыты
  • Глава 11. 6.c4 Линия закрыта
  • Глава 12. Линия 6.N1c3 закрыта 90 138
  • Глава 13. Модельные игры 1 Закрыта
  • Глава 14. Модельные игры 2 Закрыта
  • Дополнительно  Закрыто
  • Вариант Калашникова с GM Misa Pap

    Введение

     

    МГ Миса Пап принес свой 10-часовой видеотренинг по сицилийскому автомату Калашникова, где он освещает основные идеи расстановки черных, позиционные возможности, скрывающиеся за ними опасности и помогает подготовить глубокий и тщательный репертуар для желающих играть линию черными.

    Вот что вы узнаете:

    • Ранний пуш c4 на . Как Карлсен белыми обыгрывал свою слабость на поле d4 и заставил Ифань расплачиваться за ее слабый королевский фланг черными. (Обратите внимание на то, как Ифань заботится о своих врожденных слабостях поля d5 и пешки d6.)
    • Рискованный Алапин . Белые, безусловно, бросают вызов черной пешке c5, а также стремятся к контролю над центром. Стоит ли оно того? Теперь белый конь не может пойти на c3! Что делать, если черный ферзь измучен по всем направлениям? Получите ответы внутри.
    • Редкие строчки в антисицилийцах . Не хотите использовать популярные антисицилийцы, такие как Алапин, Москва, Россолимо или гамбит Смита-Морра? Не волнуйтесь. Узнаешь и редкие побочные варианты, например 2.b3.
    • 6.N1c3 сдуло из воды!  Противник Дубова сделал ошибку, сыграв 6.N1c3, и стал жертвой отпора черных a6-b5. Узнайте, как Дубов вынудил белых жертвовать одну пешку за другой и в конечном итоге проиграл партию.
    • Уайтс 3.Bb5 наказывает . Этот ход призван извлечь выгоду из того, что белый конь стоит на g1, и подготовиться к расширению королевского фланга ходом f2-f4. Не так быстро, родной! Посмотрите, как черные могут буквально выпустить жало для быстрого убийства, как Аронян в матче 2016 года против Лулдачева.

    Сицилианская защита — один из самых сложных дебютов, особенно когда вы играете по «открытой» линии, такой как автомат Калашникова!

    Вероятность выигрыша (или ничьей) против белых составляет 62,2%.

    Но ты должен сделать это правильно.Вот где это обучение пригодится.

    Контур

    • Глава 1. Введение
    • Глава 2. Антисицилийцы, второстепенные линии
    • Глава 3. Гамбит Смита-Морры (Матуловича)
    • Глава 4. Атака Гран-при
    • Глава 5. Закрытый Сицилийский
    • Глава 6. c3 Сицилианка (Алапин Сицилианка)
    • Глава 7. 2.Nc3 Nc6 3.Bb5 вариант
    • Глава 8. Россолимо – 2.Nf3 Nc6 3.Bb5 вариант
    • Глава 9.Порядок хода Nf3 и Nc3
    • Глава 10. Калашников Сицилийский – Редкие строки
    • Глава 11. 6.c4 Строка
    • Глава 12 6.N1c3 Строка
    • Глава 13. Модели игр 1
    • Глава 14. Модели игр 2

    Познакомьтесь с автором

    МГ Миса Пап (FIDE 2521)

    Самодельный сербский гроссмейстер. Он победитель 16 международных турниров с результативностью 2600+, экс-чемпион Югославии среди молодежи и 3-кратный чемпион Воеводины.МГ Пап является постоянным участником Европейской шахматной лиги и имеет более 15 лет тренерского опыта. Он также является постоянным автором Chess Informant.

    Бейрут, город, где все проходят мимо, пересматривает межконфессиональное насилие

    БЕЙРУТ, Ливан — Тони Нора, владелец магазина в христианском районе Бейрута, получил партию йогурта в пятницу, на следующий день после того, как в результате межконфессиональных столкновений погибли семь человек в городе и рассказывая о том, сколько у него друзей-мусульман-шиитов.

    Но когда его спросили, как началось насилие, он огрызнулся. «Вы должны спросить у парней там», — сказал он, сердито указывая на соседний шиитский район.

    Услышав комментарий, шиит, разносивший йогурт, вмешался.

    «Нет, нет, — настаивал он. «Это началось отсюда».

    Большую часть времени жители Бейрута, захудалого средиземноморского города, население которого составляет примерно 2,5 миллиона человек и которые представляют огромное этническое и религиозное разнообразие, живут и ладят друг с другом.Они занимаются бизнесом, общаются и даже женятся вне своих религиозных групп.

    Христиане различных вероисповеданий, мусульмане-сунниты и шииты, друзы, армяне, сирийские и палестинские беженцы и другие группы толпятся вместе, часто деля работодателей, кварталы и многоквартирные дома.

    Но столкновения в четверг, крупнейшие межконфессиональные столкновения в столице Ливана за последние годы, выявили напряженность, скрывающуюся прямо под поверхностью в городе, преследуемом 15-летней гражданской войной.

    Многоквартирные дома до сих пор несут шрамы от перестрелок во время гражданской войны, во время которой сектантские ополчения мусульман, христиан и других сражались до 1990 года.И хотя она давно стерта, почти всем известен путь «зеленой линии», разделявшей город между христианским Востоком и мусульманским Западом во время боевых действий.

    Именно у этой невидимой границы в четверг вспыхнули боевые действия, когда снайперы в высотных зданиях открыли огонь по проходившим мимо шиитам, направлявшимся на акцию протеста. К субботе власти арестовали 19 человек за участие в столкновениях, сообщило государственное Национальное информационное агентство, не предоставив более подробной информации о подозреваемых.

    Насилие разыгралось на фоне разрушительных политических и экономических кризисов, которые заставили многих жителей почувствовать, что государство не может их защитить, и эта ситуация только усилила чувство лояльности и зависимости от их сект.

    С осени 2019 года курс валюты рухнул, выкачивая стоимость из зарплат и сбережений людей и вызывая стремительный рост цен. В условиях вечных споров политическая элита не смогла замедлить падение.

    В прошлом году в результате мощного взрыва в порту Бейрута погибло более 215 человек, были повреждены большие участки города, и многие бейрутцы почувствовали, что история плохого управления и коррупции их правительства угрожает их жизням.

    Именно последствия взрыва, а именно попытки политиков и других официальных лиц снять с себя ответственность за него, привели к событиям четверга.

    Две шиитские политические партии — «Хезболла», военизированная группировка, которую США считают террористической организацией, и движение «Амаль» — возглавили акцию протеста, требуя отставки судьи, руководившего расследованием взрыва.

    По пути на митинг многие участники шли по торговому бульвару, разделяющему два очень разных района.

    С одной стороны находится преимущественно христианский район г-на Норы, Эйн аль-Ремане, где многие жители носят кресты, приправляют свой арабский язык французским языком и называют своих детей в честь католических святых.

    С другой стороны находится преимущественно мусульманский шиит Чия, где на фонарных столбах свисают флаги с именами мусульманских мучеников-шиитов, женщины носят платки, а жители считают, что Иран скорее поможет Ливану решить его многочисленные проблемы, чем Соединенные Штаты.

    Жители двух кварталов часто ходят туда-сюда. Христиане делают покупки в шиитском районе, где торговцы умеют уклоняться от уплаты таможенных пошлин. А менее набожные шииты покупают пиво у христиан, иногда выпивая его на месте, если не могут забрать домой.

    Как и многие жители Бейрута, местные жители часто рассматривают локальные конфликты как стычки в широких геополитических баталиях с участием США, Израиля, Саудовской Аравии и Ирана. Они предложили совершенно разные объяснения того, что вызвало насилие.

    В Эйн-аль-Ремане христиане обвинили протестующих в том, что они проникли в их район с оружием, что является провокацией.

    «Кто выходит на мирный протест с оружием?» — спросил 57-летний Фади Карут, торговец-христианин, живший в этом районе еще до гражданской войны.

    Он признал, что снайперы из христианского ополчения могли быть развернуты перед протестом, но обвинил шиитов в проявлении силы в чужом сообществе.

    «Они вошли в этот район, чтобы создать здесь проблемы», — сказал он.

    Мистер Нора согласен.

    «Кто пострадал больше?» — сказал он, упомянув близлежащий магазин люстр и автосалон, которые пострадали в перестрелке.

    Когда ему напомнили, что все семь человек, которые были убиты, были шиитами, включая женщину, которая стирала белье на своем балконе, он прибегнул к слишком распространенному ливанскому объяснению фактов, которое не согласуется с предпочтительным повествованием. : теория заговора.

    Шииты, по его словам, стреляли в себя, «чтобы накалить обстановку.

    «Хизбалла» и ее союзники обвинили снайперов из Ливанских сил, христианской политической партии, поддерживаемой Саудовской Аравией, в том, что они открыли огонь по своим членам, заставив их ответить. Ливанские силы отрицали свою причастность к нападению, а их лидер Самир Геагеа обвинил в этом «Хизбаллу».

    Недалеко от магазина г-на Норы, через бульвар в Шия, группа шиитов, одетых в черное, чтобы оплакивать убитых, выдвинула собственные теории заговора, заявив, что снайперы были частью заговора с участием Соединенных Штатов. и ее союзников, чтобы ослабить «Хизбаллу» и ее союзников.

    Никто из мужчин не согласился назвать свое имя.

    «Да, была засада, и посольства и спецслужбы спланировали ее», — сказал человек, известный как Абу Али, которого местные жители описали как ответственного за район и который отказался назвать свое настоящее имя.

    Он носил рубашку в стиле милитари, носил пистолет на поясе и владел кофейней под названием «Аль-Султан», которая была увешана фотографиями Марлона Брандо из «Крестного отца».

    Он был уверен, что снайперы были обучены Соединенными Штатами, сказал он.

    «Хезболла» будет мстить, когда захочет, сказал он, добавив: «Когда тишина, это потому, что мы планируем наш ответ».

    Пока он говорил, мужчины в черных рубашках вышли из кафе, схватили автоматы и умчались на мотороллерах в сторону похорон своих товарищей, убитых накануне.

    Возле кладбища тысячи членов и сторонников «Хизбаллы» заполонили улицы, стреляя из автоматов Калашникова в небо, покрывая асфальт гильзами и наполняя воздух дымом.

    Это был вооруженный митинг, более многочисленный, чем может собрать любая другая группировка в Ливане, отражающий силу, освобождающую «Хизбаллу» от любого контроля со стороны ливанского государства.

    «Шииты в Ливане слабы без «Хизбаллы», но у «Хизбаллы» нет другого выбора, кроме как быть сильной, поскольку они окружены врагами», — сказала Аббас аль-Муалем, медсестра, присутствовавшая на похоронах.

    45-летняя Иман Фадлаллах, которая оплакивала родственника, убитого накануне, признала, что кризис в Ливане нанес ущерб ее семье.Им не хватало электричества, а цены росли так быстро, что они редко могли позволить себе мясо.

    Но она оставалась религиозно и политически приверженной Хизбалле.

    «Наша приверженность вечеринке больше, — сказала она. «Если я не буду есть мясо, все в порядке».